Батарея стояла под Львовом, на опушке березового урочища, и вступила в бой в первые же дни, прикрывая спешный отход стрелкового полка.
Глубокой ночью немецкие танки прорвались по шоссе, обошли батарею, отрезали тылы, на каждую гаубицу оставалось по три снаряда. Связь с дивизионом и полком была прервана. В ту ночь перед рассветом было удивительно тихо, вокруг однотонно кричали сверчки, и вся земля, казалось, лежала в лунном безмолвии. Далеко впереди горел Львов, мохнатое зарево подпирало небо, гасило на горизонте звезды, а в урочище горько, печально пахло пороховой гарью, и с полей иногда тяжелой волной накатывал запах цветущей гречихи.
В эту ночь никто не спал на батарее. Солдаты, с ожиданием прислушиваясь, сидели на станинах, украдкой курили в рукав, говорили шепотом - все видели, как багрово набухал горизонт по западу.
В тягостном молчании Градусов обошел батарею и, отойдя от огневой, сел на пенек, тоже долго глядел на далекое зловещее зарево, на близкие немецкие ракеты, что, покачиваясь на дымных стеблях, рассыпались в ночном небе. Слева на шоссе слабо, тонко завывали моторы, а быть может, все это казалось ему - звенело в ушах после дневного боя. Четыре бы новеньких тягача, тех самых, что остались в тылу, отрезанные немецкими танками, - и он решился бы на прорыв без колебаний.
– Лейтенант Казаков! - позвал Градусов, соображая, как быть теперь.
Старший на батарее лейтенант Казаков, лучший строевик полка, молчаливый, в изящных хромовых сапожках, на которых по-мирному тренькали шпоры, сел на траву возле.
– Кидают, а? - глухо сказал Градусов, кивнув на взмывшую ракету, а затем, всматриваясь в молодое спокойное лицо Казакова: - В кольце мы? Так, что ли, Казаков?
– В кольце, - ответил Казаков, сплюнув в сторону ракеты.
– Что ж, Казаков, - Градусов сбавил голос, - надо выходить… До рассвета надо выходить. Как думаешь? Идем-ка в землянку.
– Надо выходить, - ответил Казаков.
В землянке зажгли свечу, загородили вход плащ-палаткой, Градусов развернул карту; медлительно и расчетливо выбирал он место прорыва, навалясь широкой грудью на орудийный ящик, водя карандашом по безмятежно зеленым кружкам урочищ. Было решено через полчаса снять весь личный состав и пробиваться к своим, к стрелковому полку, орудия подорвать, прицелы унести с собой, последние снаряды израсходовать.
– Матчасть подорвать, Казаков. Оставите с собой одного командира орудия. Я вывожу людей. Место встречи - Голуштовский лес. В Ледичах. Все ясно?
Казаков ответил:
– Все ясно. - Вздохнув, отвинтил крышку фляжки, отпил несколько глотков.
– Что пьешь?
– Водка. Вчера старшина привез. Где-то теперь наш старшинка? - сказал Казаков.
Тогда Градусов взял из его рук фляжку и вышвырнул ее из землянки, металлически проговорил:
– Точка! Голову на плечах иметь трезвой! И шпоры снять! Не на параде!
Они вышли. Было тихо. Густой запах гречихи тек с охлажденных росой полей; лунный свет заливал урочище, омывая каждый листок застывших берез. И только слева, на шоссе, отдаленно урчали моторы и изредка свет фар косо озарял безмолвные вершины деревьев. Оттуда совсем рядом, оставляя шипящую нить, всплыла ракета, упала впереди орудий, догорая на земле зеленым костром.
– Подходят, - сказал Казаков и зачем-то подтянул голенища своих хромовых сапожек.
– Открыть огонь по шоссе! - Все поняв, Градусов рванулся к первому орудию и особенным, высоким и зычным голосом скомандовал: - Ба-атарея-а! По шоссе три снаряда, за-алпами-и!..
Лунное безмолвие ночи расколол грохот батареи, огненные конусы трижды вырвались из-за деревьев, разрывы потрясли урочище, осыпая листья, росу с берез. И наступила до боли в ушах тишина, даже затаились сверчки. Батарея была мертва.
– Приступать, Казаков! - хриплым голосом крикнул Градусов. - Батарея, за мной! Рассыпаться цепью!
А через сутки Градусов вывел в Голуштовский лес двенадцать человек, оставшихся от батареи, - девять он потерял при прорыве из окружения. Когда же вошли в маленькую деревушку Ледичи, битком набитую тылами и войсками, и увидели под беленькими хатами запыленные штабные машины с рациями, орудия и танки, расставленные на тесных дворах и замаскированные ветвями, верховых адъютантов с серыми от усталости лицами, когда увидели солдат, угрюмых, подавленных, сидящих в тени плетней, - Градусов вдруг почувствовал себя так, словно был обезоружен и гол; и это чувство обострилось позднее.
В Ледичах он не сразу нашел штаб полка. Майор Егоров, большой, пухлый, с глазами навыкате и непроспанным лицом, сидел за столом и, макая сухарь в чай, завтракал. Он страдал болезнью печени. Ледяным взглядом встретив на пороге Градусова, командир полка отчужденно спросил:
– Где батарея?
Градусов объяснил. Егоров отодвинул кружку так, что выплеснулся чай, ударил кулаком по столу.
– Где доказательства? Под суд, под суд отдам! Оставить батарею! Без батареи ты мне не нужен!
– Я готов идти под суд, - также заражаясь гневом, проговорил Градусов. - Разрешите повторить: лейтенант Казаков остался, чтобы подорвать орудия. Я вывел из окружения двенадцать человек.
Егоров поднялся, качнув стол.
