Раз во время этой утренней уборки из середины одной книги выпала крохотная, уже пожелтевшая от времени фотокарточка; на обороте детским круглым почерком было написано: "Родной мой, я всегда тебя буду помнить". Тетя Глаша, охнув, опустилась на стул и заплакала - это была Лидочка, покойная жена Василия Николаевича: с тонкой шеей, большеглазая, с наивной, смущенной полуулыбкой, которая как бы говорила: "Не смотрите на меня так пристально, я не хочу улыбаться", - это совсем детское лицо поразило ее. И целый день тетя Глаша думала об этой улыбке, об этой тонкой ее, слабой шее и даже несколько раз доставала и смотрела на маленькую зеленую пилотку со звездочкой, которая лежала в чемодане у Василия Николаевича, хранимая им. Это было все, что уцелело от жены его; сама она осталась в далекой Польше, на высоте 235, возле незнакомого города Санок.
Тетя Глаша никогда не видела ее живой, никогда не слышала ее голоса - знала только, что она была военной сестрой и работала в каком-то медсанбате, где Василий Николаевич познакомился с ней.
"Господи, - прижимая руки к груди, думала она в тот день, когда увидела фотокарточку, - ведь совсем ребенок. Зачем ее убили?"
Но Василий Николаевич ничего не говорил о своей жене; и когда Валя настойчиво просила его что-нибудь рассказать о ней, он лишь хмурился, отвечая: "Все прошло, Валюша".
Но, очевидно, ничего не прошло.
Недавно к ним зашла молоденькая медсестра из госпиталя, и, когда Валя представила ее: "Это Лидочка", Василий Николаевич быстрее, чем надо, пожал ее протянутую руку; и тете Глаше показалось, в глазах его толкнулось выражение невысказанного вопроса. "Очень приятно, Лидочка", - сказал он и произнес слово "Лидочка" так медленно и ненадежно, что эта медсестра, покраснев, спросила: "Вам не нравится мое имя?" Он посмотрел на нее странно и ответил, что имя это очень ей подходит, и ушел в свою комнату, извинившись.
В Новый год он не пошел на вечер в училище, наверно, потому, что ранним утром принесли письмо. Тетя Глаша вынула белый треугольничек из ящика, шевеля губами, прочитала на штемпеле: "Проверено военной цензурой", - и крикнула радостно:
– Васенька!
А он вышел с намыленной щекой, без кителя, в нижней рубашке, взял письмо и тут же, держа еще в руке помазок, прочитал его; и впервые вдруг крепко выругался вслух - видимо, забыл, что рядом стояла тетя Глаша.
– Убило кого? - спросила она упавшим голосом. - Товарища твоего?
– Да… старшего лейтенанта Дербичева. Какой парень был - цены ему нет!..
И тотчас же ушел к себе, слышно было - затих, а когда теперь он лежал на диване, весь день не выходя из дому, и когда говорил о доброте, тетя Глаша чувствовала, о чем думал он, и в порыве непроходящей жалости и к нему, и к Лидочке, и к неизвестному ей погибшему на фронте старшему лейтенанту спросила все-таки совсем некстати:
– Письмо тебя расстроило, Васенька?
А Валя сидела молча, усталая, вертела в пальцах рюмку, волосы упали на щеку. Возбуждение прошло, и в теплой комнате после мороза ее охватила такая сладкая истома и так горели щеки, что хотелось положить голову на стол и отдаться легкой дреме. Какая-то отдаленная музыка звучала в ушах - или, может быть, это казалось ей, - веки смыкались, и все мягко плыло куда-то.
– Да у нее глаза спят! - громко сказал Василий Николаевич. - А ну-ка марш в постель!
– Нет уж! И не собираюсь! - Валя тряхнула головой, выпрямилась. - Знаешь, в госпитале на дежурстве я привыкла дремать чутко, как мышь. Хочешь, я повторю твою последнюю фразу: ты говорил…
– О чем? - усмехнулся Василий Николаевич. - О танцах, по-видимому?
– Ох, совсем в голове все смешалось! - Валя встала. - Разве можно спрашивать сонного человека?
– Ты угадала, - сказал он. - Это несправедливо.
Нахмурясь, он медленным движением загасил папиросу в пепельнице, снова налил себе водки. Тетя Глаша пристально-внимательно смотрела на рюмку, а Валя спросила с настороженностью:
– Почему ты пьешь?
Он ласково взял Валю за подбородок, заглянул в глаза.
– Так, хочется. Тебе это мешает? Я пью за тех, кому не повезло.
Первый дивизион артиллерийского училища, в котором капитан Мельниченко командовал батареей, формировался две недели и только несколько дней назад приступил к занятиям. Сформированный из фронтовиков, артспецшкольников и людей из "гражданки", весь дивизион в первые дни имел разношерстный вид. Фронтовики, прибыв в глубокий тыл прямо с передовой, ходили в обхлюстанных, прожженных, грязных шинелях, в примятых, выбеленных солнцем, смоченных дождями пилотках: в осеннем наступлении некогда было менять обмундирование, старшины едва успевали догонять батареи, проклиная грязь и дожди.
Серебристый звон орденов и медалей весело наполнял классы и огромные коридоры.
