— Андрий, я тебе верю, — сказал Сашко, — но что я один могу сделать? Потом, у мэнэ же своя история с братухой. — Сашко задумался, затем продолжал: — У Гриши Рыбченко — свое: скажу по секрету, его батька лавочку держал. Гриша «за» побоится выступить. — Улыбнувшись, Сашко сказал: — Мы ж, розумиешь, откуда в коммунизм идем — из капитализма. Покопайся — у каждого хвост найдется. Но я-то буду за тебя стоять до конца.
Вернувшись в общежитие, Андрей мельком взглянул на Любино письмо и тяжело опустился на стул.
Что же будет? Что будет с ним, с Любой?.. Неужели он не сможет доказать собранию, что он не лгал. Да, это правда, что их хотели раскулачить. Зачем же ему, Андрею, писать в анкете обо всем этом? А что касалось брата — так разве же Андрей за него в ответе? Брат проворовался и наказан за это. Андрей тут ни при чем. Андрей, конечно, сумеет постоять за себя. Что они ему сделают? Все, что он скажет, можно будет подтвердить документами. Тростное ведь не за горами. Не пройдет и недели, как нужные справки будут в техникуме, и вся эта неприятная история кончится. Да, он многим недоволен, многого не терпит, но ведь его недовольство — это недовольство хозяина: хозяин не может оставаться равнодушным, когда видит, как преступно относятся к народному добру, потому что это и его добро. Нет, он, Андрей, и впредь молчать не будет, его учили ходить по земле с высоко поднятой головой, ему всю жизнь твердили, что он хозяин этой земли. Кто же теперь сможет заставить его ползать по земле?..
Ему только был неприятен весь этот ненужный разговор. Сейчас, когда любовь сделала его таким счастливым, когда учеба подходила к концу, ему не хотелось разбирать даже чужие кляузные дела, а тут будут говорить о нем самом.
Андрей направился в аудиторию, где должно было проходить собрание.
Войдя в аудиторию, он произнес: «Здравствуйте!», но все присутствующие сделали вид, что не слышали его приветствия.
Из его друзей на собрании были только Сашко Романюк, Гриша Рыбченко и Климов. Андрей уселся рядом с Климовым, и не успели друзья обмолвиться словом, как из-за стола поднялся Галушко и, избегая взгляда Андрея, заговорил:
— Вот здесь Романюк утверждал, что за Савельевым не было никаких выпадов против Советской власти, что он себя всегда вел как настоящий комсомолец и товарищ. — Галушко поглядел на Романюка и продолжал: — А разве не Савельев настоял на исключении из техникума сына бедняка Чиркова?
— Я первый поднял об этом вопрос, — не выдержал Сашко.
Галушко не стал возражать Сашко и произнес тоном, не допускающим возражения:
— Пусть не он. Пусть он себя вел хорошо. Но дед его был купцом и разъезжал на тройках! Отец имел кузницу и беспощадно эксплуатировал рабочий класс! А все мы знаем, что яблоко от яблони недалеко падает…
Андрей всего ожидал, но то, что сейчас говорил этот человек про его родного отца, про отца, который с тех пор, как Андрей помнит себя, не разгибал спины над наковальней, вывело Андрея из равновесия. Он потерял выдержку.
Не дослушав Галушко, без кровинки в лице Андрей поднялся и прерывающимся голосом сказал:
— Я не позволю о моем отце так говорить…
Нет, лучше бы Андрей не поднимался с места. Бывают моменты в нашей жизни, когда молчание действительно золото.
Андрей загорячился, начал рассказывать о том, что Самохин беспробудный пьяница, что сам он, Андрей, с детства работал…
Вспыльчивость Андрея только подлила масла в огонь.
Предварительное страстное слово Галушко о бдительности поколебало комсомольцев. Глядя на Галушко, присутствующие невольно думали: «Раз уж райком вмешался в это дело, мы ничего изменить не сможем».
Несдержанность Андрея как бы подтвердила его виновность.
После Андрея выступило еще несколько человек, но их слов Андрей почти не слышал. Он только механически отмечал, что выступающие уже избегают говорить «товарищ Савельев», «комсомолец Савельев», а говорят или просто «Савельев», или «он».
Андрей очнулся от забытья только тогда, когда поступило предложение: «Вывести Савельева из состава бюро и исключить из комсомола как чуждый элемент».
Андрей снова поднялся. Теперь он уже не искал сочувственных взглядов. В голосе его уже не было ни твердости, ни запальчивости.
— Я прошу вас не исключать меня из комсомола сейчас. Я прошу вас дать мне десять дней, чтобы я мог доказать вам правду…
Андрей не успел еще сесть на стул, как поднялся Гриша Рыбченко и примирительным тоном проговорил:
— Савельев напрасно волнуется: если, как он считает, все это ложь, то мы его тут же восстановим. А сейчас мы не имеем права оставлять этот вопрос нерешенным.
Всем присутствующим показалось это предложение мудрым, и многие даже ласково посмотрели на Андрея: мол, чудак, чего ты волнуешься? Если это неправда, так беспокоиться нечего. Опровергни неправду — и все будет в порядке.
Не дожидаясь голосования, Андрей вышел из аудитории.
«Опровергни неправду…»
