Егору не терпится поскорее домой воротиться, но Вася упрям, и кучер останавливает лошадей. Пока он выводит из упряжки кобылку буланой масти, идущую под седлом, Вася соскакивает с козел, бежит вокруг кареты и открывает дверцу. Артемон откладывает в сторону «Куранты»[10], где читал о военных планах Турции и о фейерверке в Венеции, и выходит из кареты, чтобы узнать о причине остановки. Степан и Иван спят, прижавшись плечами друг к другу. Поняв, что происходит, хотел, было, поругать Васю, но уж больно хорошо на воле, и Артемон ложится в траву, на теплый пригорок и глядит в небо на кучевые облака. Потом карета снова трогается, Васе строго наказано ехать позади кареты, и он, очень уверенно держась в седле, едет неспешной рысью на буланой лошадке, и кажется ему, что мир стал еще шире и интереснее с высоты седла. Ветер треплет русые волосы, круглое по-детски лицо оживлено, на щеках веселые ямочки, темные глаза поблескивают восторгом. Но вот дорога постепенно спускается вниз, на луг, и Вася видит с седла, как на мосту засуетились мужики-стражники: за переезд и переход реки берется пошлина. За Истрой — владенья бояр Одоевских, и «мостовые деньги» — одна из статей дохода боярского. И суета на мосту понятна: карета богатая, не иначе боярин знатный едет, не поскупится. Откуда им знать (сюда ехали другой дорогой), что едут четверо юных стольников двора царя Ивана V, что расчетливая царица Прасковья Федоровна дала в путь стольнику Артемону всего тридцать копеек, — пускай, мол, бояре содержат посыльных. Хорошо это все знает Егор и потому к мосту не едет, а направляет смело коней к известному ему броду, и те легко выносят карету на противоположный берег Истры на глазах у раздосадованной стражи. Он еще дает возможность лошадям напиться и запрягает вновь буланую кобылку.
Вася забирается в карету. Артемон отирает платком мокрое от брызг Васино лицо и волосы, проснувшиеся Иван и Степан расспрашивают Васю, где они едут и долго ли еще добираться до дому. Теперь Вася просит Артемона дать ему «Куранты», он хочет читать братьям новости.
Карету трясет на лесной дороге, читать трудно, но Вася медленно произносит «книжные слова», так не похожие на обыкновенную речь. Васе пришлось уже побывать однажды в Посольском приказе, и он видел там самый старый экземпляр «Курантов» — он вышел в 1621 году. Особая приказная группа находилась в приграничном польском местечке Столбцы, там отбирался и переводился материал из зарубежных газет, из частных писем официальных русских людей, что были за границей отечества. «Столбцы» — это длинные и узкие листы бумаги, на коих писалась газета, отсюда и названье местечка. Из Столбцов материалы, тщательно отобранные, шли в Москву, и «Куранты» переписывались в 20–30 экземплярах на столбцах и передавались царю и самым ближним людям.
За Никольским-Урюпином, что на речке Липке, по причине размытия дождями плотины свернули к Ильинскому. Тут пришлось отдать царские тридцать копеек за переправу через Москву-реку. Далее путешественникам встретилась захудалая деревенька Жуковка с бедными мужичками-плотниками и покривившимися курными избушками. На горе вспыхнуло красностволье высокого бора, повеяло терпкой свежестью сосны. Длинные вечерние тени легли на дорогу от стройных стволов. И деревня здешняя именовалась Борихой. Еще восемь верст — и выбрались на старую Смоленскую дорогу. Здесь Вася вновь перебрался на козлы к Егору. Тот, жалея, лошадей не погонял, карета неспешно катилась по пыльной дороге. Вася вглядывался в начинавший слегка темнеть воздух, путь был безлюден, воображенье рисовало таинственные и странные картины…
— Егор, расскажи, пожалуйста, страшную историю.
— Не знаю я страшных историй, Василий Никитич, я ведь еще и жил-то мало на свете.
— Все равно, Егор, ты ведь такой большой и сильный. Ну, если ты сам не знавал ничего такого, так, верно, отец твой знал и тебе рассказывал.
— Отец-то много чего повидал, это верно, Он ведь тоже был московский стрелец, как я.
— А Стеньку Разина он помнит?
