Такие были в каждом отряде, и полосы получили в основном благодаря неосторожным фразам, которые стали достоянием оперативного отдела. Красную бирку можно было получить даже за невинную шутку.
Белый — склонен к суициду.
Попадали туда те, кто имел рубцы на руках. У меня был небольшой шрам, похожий на порез на руке, но он был не от того, что я вскрывался, а то ли от кошки, ещё с воли, то ли от глума на малолетке. Я уже не помню. Долго же меня били козлы на малом карантине по приезду, спрашивая вскрывался ли я, хотя там было видно, что шрам явно не от того, что я вскрывал вены. Но в итоге оставили в покое с этим вопросом.
Жёлтый — склонен к насилию и нападению на сотрудников.
Таких почти не было. Я мог получить жёлтую бирку из-за полос в деле, но меня это миновало.
Ещё вроде как была голубая бирка, которая означала активного гомосексуалиста, но таких бирок на осужденных я не встречал.
В баню по распорядку водили раз в неделю, там же можно было постирать вещи. До подъёма в зону, я успел сходить в баню на карантине, но там было всё довольно сумбурно. Активисты пошли мыться под душевые лейки, которые были размещены отдельно, а остальные зеки мылись, набирая горячей воды в таз с множества кранов и обливаясь ей. В этих же тазах и стирали вещи. В этом отряде поход в баню не сильно отличался, разве что можно было не бояться, что тебя ни за что изобьют. Тут актив и их приближенные заняли немногочисленные лейки, а все остальные плескались тазиками.
Ежедневно вечером, перед отбоем, в отряде строилась очередь к пищёвщику, который выдавал станки. После бритья, нужно было сдать станок обратно, который он убирал в специальный кармашек под твоей фамилией. Не бриться было нельзя — нарушение ПВР — даже мусульмане ходили с выбритыми лицами.
В комнате КВР стоял телевизор и множество деревянных откидных стульев, скрепленных по три. В личное время, которого по распорядку было немного, можно было присесть в КВР посмотреть кино или телепередачу, которую ставили активисты, или почитать — у стен стояли шкафы с немногочисленными книгами. Но дремать было нельзя, можно было нарваться на профилактические п*здюля от актива.
На второй день меня позвал в каптёрку пищевщик — высокий (выше меня) узбек, с широкой челюстью, как у Валуева. Ещё по приезду в зону мне попались штаны от робы не по размеру, и постоянно спадали с меня, отчего приходилось придерживать их рукой. Это создавало мне сложности в карантине, за что меня дополнительно били активисты, а решать эту проблему не собирались.
— На, возьми. А то у тебя штаны спадают. У нас размер почти один, — протянул он мне чёрные брюки с ремнём.
Брюки были хорошие, тёплые, с подкладкой. Намного теплее штанов от робы. Но в зоне ничего не бывает даром.
— Нет, не надо, благодарю, — ответил я.
— Да бери. Мне они не нужны, а тебе пригодятся. Взамен ничего не попрошу, — заверил узбек. Свидетелями разговора был завхоз и сидевший с ними в каптёрке старый грузин. Хоть зона и красная, но слово есть слово, и я забрал штаны.
В тот же день ко мне подошёл бугор.
— Тебя в локалку зовут, иди выйди, — сказал он.
Я пошёл с плохим предчувствием. Кто меня здесь может звать?
Выйдя во двор, я увидел, как через локалку с соседнего третьего отряда жестом позвал подойти к забору высокий парень. С виду он выглядел здоровым, хотя отряд был для инвалидов, а один глаз у него был постоянно прищурен.
Я подошёл и поздоровался.
— Ну здарова, земляк! — сказал он мне, ухмыльнувшись.
— Земляк? — непонимающе переспросил я.
— Ну да. Я с Карачарово сам, — ответил парень.
Карачарово — соседний район, рядом с тем, на котором я вырос. С нашим районом их разделяла многолетняя вражда и заброшенная железная дорога. Это тот самый район, откуда был Борода, и вот я встречаю в неволе уже второго земляка оттуда.
Звали земляка Александром, и погоняло у него было Саня Москва. Он был на десять лет меня старше и сидел за разбой, дали семь лет строгого режима. Отсидев на строгом в этой же области на ИК-10, он написал заявление на перережим[284], и его перевели на общий. Переехав с ИК-10 в ИК-13, он часто говорил, что лучше бы остался на десятке. «Такой п*дерлагерь!» — отзывался он о тринадцатой колонии. Работал он в ТБУ[285], имел свой кабинет в клубе и собирал с зеков заявления на оформление паспорта после освобождения. У многих были утеряны либо просрочены паспорта, и им необходимо было оформить новые. Этим он и занимался, ведя учёт в журнале и передавая заявы какой-то девушке в штабе. Косяка на телогрейке у него не было, и одет он был не плохо, не хуже, чем активисты.
Саня передал мне пачку сигарет. Я сначала почувствовал подвох, думая, что ему что-то надо от меня, но Москва сразу располагал к себе, да и, почувствовав, что я далеко не дурак, объяснил, что впервые за почти что семь лет отсиженного видит земляка, не просто с Москвы, а почти с одного района. Да и тем более только с малолетки, таких более старшие земляки обычно подтягивают к себе.
