Курить работающим в цехах зекам разрешалось раз в два часа. Здесь же, так как я был не под надзором актива, можно было курить, когда захочешь, правда сигарет особо не было. К обеду пришёл бугор и повёл в столовую.
Оказалось, что на промке есть своя столовая, и довольно неплохая. Конечно, поменьше, чем в жилке, потолки были ниже, но столов тоже было немало. Казалось, что здесь можно разместить всю зону. Кормили на промке чуть лучше, чем в жилке, видимо, администрация всё же немного ценила труд, да ещё и давали чеснок в придачу, чтобы зеки не болели. Из работяг самые здоровые по телосложению были огородники. Они ежедневно таскали на спине тяжёлые грузы, и хорошо питались прямо на огороде, вне столовой, за счёт этого набирая неплохую массу.
Я хотел начать качаться в лагере, но пока не разобрался, где это возможно. Ежедневно из-под лестницы отряда во двор вытаскивали железки активисты и качались прям в локалке, несмотря на стоящие морозы. Так же во дворе был турник и брусья. Говорили, что летом за клубом во дворе открывается официальная качалка под открытым небом, но попасть в неё сложно, да и ходит туда в основном один актив.
После обеда отправили опять на разгрузку. Тот зек, что пытался шипеть, молчал и злобно поглядывал на меня, а вечером, в конце рабочего дня, бугор повёл меня не переодеваться, а в комнату к нарядчикам.
Там сидели нерусские мужики с моего отряда, которые обычно тёрлись с активом и завхозом, и стояли активисты.
— И чего ты не работаешь? — спросил у меня грузин.
— Я работаю. Руки до конца не зажили, — попытался съехать я.
— Я же знаю, как всё было, — ответил мне грузин, и активисты начали меня бить: сбили с ног и отпинали.
— Чтобы работал, понял? — спросил грузин.
Я промолчал. Меня пнули ещё несколько раз, и бугор повёл в раздевалку. В соседнем с раздевалкой помещении, находился душ, куда я с радостью залез. Здесь были лейки, и сама баня напоминала баню в СИЗО. Все мылись под лейками, и вода была теплая.
Переодевшись, нас повели в жилую зону, на выходе в которую опять обыскивали сотрудники.
Вечером в отряде со мной завёл беседу какой-то старый дед, то ли казах, то ли узбек. Я видел его до этого в промзоне. Узнав, что я из Москвы, он угостил меня сигаретами.
— На зоне вместе надо держаться, — сказал он, прикурив мне в локалке. — Одному тут не выжить.
— Спасибо, но я как-нибудь один продержусь. С тобой семейничать точно не буду, — ответил я и увидел, как меня подзывает через локалку Саня Москва.
Подойдя к забору, мы поздоровались.
— Что за хрен? — спросил он, кивнув на работягу.
— Да без понятия. Трудяга какой-то.
— А что хотел?
— Спросил откуда я, угостил сигаретами, сказал, что вместе держаться надо.
— Да это чайки е*аные! — сказал Москва. — Приспособленцы. Вынюхивают кому передачи загоняют, особенно тех, кто со столицы, налетают потом, в доверие втираются, лишь бы кишку набить. Животные.
— Да я так и подумал, — ответил я.
— Что, как на промке? — спросил Санёк.
— Да никак. Не очень. Не люблю физический труд, — развёл руками я. То, как меня отп*здили в нарядке, решил не говорить.
— Может придумаем что-нибудь потом, — сказал он.
Мы попрощались, и он дал мне пачку Примы.
— Извини, сейчас получше нет, на зоне с сигаретами вечно напряг, — пояснил он.
Оказалось, Саня был прав. По всей зоне, действительно часто наступал полнейший «голяк», когда сигарет почти не было, и порой работяги не могли найти себе даже Приму. Красных, это, разумеется, не касалось, активисты всегда были в достатке. Шалай так вообще жил в шоколаде.
С Москвой мы каждый вечер встречались во дворе, и он подгонял мне сигареты. Если у него были нормальные, с фильтром, то угощал и ими. Но стабильно давал пачку Примы, кроме тех моментов, когда и у него наступал голяк. Но такое было редко. После таких встреч с Москвой в отряде налетали, как Саня и предупреждал, чайки, стреляя сигареты, но я им отказывал.
Про доё*ки отрядного актива он тоже оказался прав. Во время одного из завтраков, бугор, сидящий за моим столом, сказал мне вынести посуду. Я отказался.
— Бачок отнеси, я сказал! Ты что, оглох?! — Рявкнул он на всю столовую. Соседние столы затихли. Краем глаза я заметил, что эту сцену увидел и Москва, и поглядывал на нас.
— Тебе надо, ты и неси, — ответил я максимально твёрдо.
Активист покраснел как помидор, послал другого зека отнести бачок, а мне дал понять: «в отряде поговорим».
Вечером после промзоны меня завели в умывальник. Там стояли отрядные бугры. СКОшника и Цыгана не было.
— Ты че, сука! — сказал тот самый, что угрожал мне в столовой и ударил кулаком в живот.
Я согнулся, и меня сбили с ног.
— Ну что, будешь относить бачки? — нагнулся надо мной бугор.
— На х*й иди! — выдохнул я.
Снова удары. В умывальню заглянул Цыган.
— Всё, хватит с него, — сказал он буграм, и они ушли.
Я встал с пола.
— Ты это, слушай бугров, — сказал мне козёл. — Я понимаю, что ты Санька знаешь, но ох*евать тоже не надо.
Я промолчал.
На следующее утро, мне снова приказали нести бачок. Я опять отказался.
