Сам Лёха был с Люберец и сразу получил от меня погоняло Лёха Бакенбард. Погоняло ему не понравилось, и он даже сбрил бакенбарды, чтобы оно не привязалось. В этот раз подействовало, чаще называли его Лёхой Люберецким. Скинхедом он не был, скорее гопником, хоть и с внешностью типичного скина.
История попадания Лёхи в тюрьму была тяжёлой и печальной. Рос Лёха без отца, но часто с ним общался. И вот однажды отмечали они с отцом Новый 2007 год. Выпили. И отец начал нелестно откликаться о его матери. Лёха попросил его замолчать, а тот разошёлся ещё больше. Сын психанул, схватил со стола нож и ударил отца. Моментально протрезвел и пришёл в ужас от того, что сделал. Сразу же вызвал скорую, но было уже поздно. Отец скончался. Лёху отпустили под подписку о невыезде, и в итоге на суде он получил по 111 части 4 — четыре года лишения свободы с учётом раскаяния и смягчающих обстоятельств. Но срок его не волновал. В тюрьме он был постоянно на негативе и депрессняке, занимался самобичеванием и не мог себя простить. Но сделанного не воротишь.
Как-то я не пошёл на прогулку и, оставшись в хате, начал разбираться в дубке, где нашёл объебон Ниггера. На днях он ездил на заседание в Московском Областном Суде, где ему отказали в пересмотре дела и, вернувшись, закинул объебон в дубок, видимо, забыв его убрать.
Так как объебон лежал не в личных вещах, а в пещере[176], где всё общее, по сути, можно было его почитать. Любопытство взяло вверх, и я, усевшись поудобнее за козла, начал его изучать. Когда закончил, меня разбирала злость. К Ниггеру мы привыкли довольно быстро, он хорошо влился в коллектив, и относились к нему все по-доброму. Но оказалось, что он всех обманул. Ниггер оказался отнюдь не жертвой следствия, обвинивших его, помимо убийства, ещё и в изнасиловании. На деле всё обстояло совершенно иначе. В объебоне были признательные показания, где Ниггер давал весь расклад.
Никакого секса в квартире не было. Это была дружеская вечеринка, после которой Ниггер вызвался проводить свою подругу, которая ему давно нравилась. Домой они шли через поле, где Ниггер поддался романтике вперемешку со спермотоксикозом и начал к ней приставать. Но девушка отшила неудачливого самца, что пробудило в нём зверя. Он повалил её на землю, после чего начал срывать одежду. Она сопротивлялась, но, в виду того, что Ниггер был крупного телосложения, её попытки вырваться не удались. Изнасиловав её, он испугался, что она может кому-нибудь рассказать, и в его голову не пришло ничего другого, кроме как взять и задушить жертву. Покончив с этим, он вытащил из её карманов деньги, и, оставив мёртвую подругу в поле, удалился восвояси. Деньги поехал тратить в компьютерный клуб, где и был задержан сотрудниками милиции.
Когда хата вернулась с прогулки, я выжидающе сидел на корточках на козлах с объебоном в руках. Змей сразу понял, что случилось что-то неладное.
— Что такое? — спросил он.
Я молча протянул ему объебон. Ниггер увидел это и покраснел. В его глазах был страх.
— Присядь и не думай вставать, пока я не скажу, — я жестом указал ему на шконку.
Остальная хата, поняв, что творится что-то неладное, молча присела за дубок, выжидая. Змей, дочитав объебон, поманил меня в сторону.
— Ты же знаешь нашу ситуацию, — сказал он.
— Знаю, но наказать то надо. Он сухарился столько времени.
Как я уже упоминал, в то время у нас были сильные напряги с братвой централа. Про нашу хату ходила репутация беспредельщиков, но доказать это никто не мог. И если мы вшатали бы сейчас и Ниггера, пусть и за его поступок, то встряли бы окончательно. Перед нами встала дилемма: с одной стороны, Ниггера нужно наказать, а с другой, за нами пристально наблюдали и искали любой повод, чтобы спросить. Я принял решение и сказал его Змею. Он махнул рукой, дескать, озвучивай сам. Хоть за камерой смотрел он, но голосом хаты чаще всего был я: произносил речи за дубком и принимал многие решения по вопросам.
— Братья[177], — сказал я, присев за дубок. — Один арестант с нашей хаты сделал мерзкий поступок. Нет ему оправдания, и в тюрьме нет таким, как он, жизни. Но это ещё не всё. Он совершил ещё и подлость перед нашим коллективом. Втёрся к нам в доверие, мы считали его за брата, а оказался он лицемерной лживой гадиной!
Хата недоумённо переглядывалась между собой, не понимая о ком идёт речь.
— Кто это? — первым спросил Бахарик, который к тому времени решил за себя вопрос и жил в хате на полных правах.
Я молча указал на Ниггера, и рассказал, что вычитал в объебоне. После чего повернулся к нему и сказал:
— Даю тебе последний шанс. Если сейчас ты соврёшь, то пеняй на себя. Понял меня?
Он кивнул.
— Всё было так, как написано в объебоне?
Его затрясло от страха, но он понимал, что сейчас правда остаётся его последним шансом. Он снова кивнул.
— Бери отдельную посуду. К дубку не подходить. Вопрос за тебя поднимать не будем, если хочешь, поднимай сам. Но думаю, тогда тебе будет хуже. С тех пор ты в этой хате никто, и звать тебя никак. Ни от кого даже слова не дождёшься. Живи кем стал, забудь кем жил.
