— Да я не по беспределу! Добровольно. Поговорю с ним, он сам начнёт, — сказал Бахарик.
— Младшего только не разводи, — сказал я. — Мне в принципе плевать на этих животных, но он малой совсем.
И начал Бахарик беседовать со старшим по вечерам. То яблоко ему принесёт, то апельсин. Показывает, и говорит, что вот, дескать отдам тебе свою пайку, а ты со мной на дальняк сходи. Тот отнекивался, но не по-мужски, а ломался, скорее, как девочка.
А однажды произошёл странный случай. Сидим мы в столовой, заходит Бахарик, идёт к подоконнику и оборачиваясь, возмущённо заявляет: «А где моя пайка?». Пайкой в тюрьме называлась положенная пайка хлеба. Мы только развели руками, не знаем.
— Скрысили! — орёт Бахарик. — Я тут на подоконнике оставил, специально на потом.
— Ну, давай тумбочки перевернём, — сказал я. — Может этап новый. Не свои то точно.
Собрали вместе всех арестантов карантине в столовке. Не было только насильников, они в это время драили полы.
— Похоже у нас завелась крыса. Грязная, мерзкая крыса, — начал я речь. — Сегодня отсюда, с подоконника, кто-то утянул пайку хлеба, которая принадлежала Бахарику. А пайка, как известно, в тюрьме — святое. Когда мы голодаем, когда жрать нечего, на чём мы живём? На хлебе. Хлеб всему голова. И кто-то позволил себе взять чужое. Если признается сейчас, то бить не будем. Итак, кто это?
Все молчат.
— Тогда, раз никто не виновен, мы сейчас поднимем и осмотрим все тумбочки. Согласны?
Раздались утвердительные голоса. Кто-то даже возмущался: «Конечно, как ты мог подумать?». Сказано — сделано. Но предварительно нужно было опросить всех. Подтянули братьев.
— Хлеб брали отсюда? — я указал на подоконник.
— Нет, не брали, — дружно ответили братья.
Всем скопом мы пошли осматривать тумбочки. Включая наши собственные. В одной из тумбочек кубрика, где спал новый этап, нашлась пайка хлеба.
— Чья тумбочка? — спрашиваю.
— Моя, — выходит вперёд долговязый насильник.
— Ты же ел свою пайку за обедом, я сам видел, — я прекрасно это помнил, потому что мы сразу заметили, как жадно набрасывается он на баланду, это заметил и Бахарик, регулярно предлагавший ему свою пайку в обмен на секс-услуги.
— Ел, — потупил глаза он.
— Так пайку с подоконника чужую, ты взял? — спросил я.
— Я… — еле слышно пробормотал он.
Тут я реально разозлился. Он раздражал меня изначально. Ненавижу насильников, педофилов, педерастов. К Бахарику, который вроде как был натуралом, но пользовался услугами п*доров, я относился тоже не очень хорошо.
— Дай зажигалку! — обратился я к Стасу. Тот протянул мне её.
— Зачем зажигалку? — испуганно спросил долговязый.
— Пожалуйста, не надо! — встрял младший брат.
— А ну отойди, — я рукой отвёл младшего в сторону.
— Ты понимаешь, что совершил крысиный поступок? А за поступки надо отвечать, — спросил я у старшего, мне хотелось услышать осознание вины из его уст.
— Да… — он кивнул, и я, сжав зажигалку в кулаке, сильно ударил его в лицо.
Он упал, из носа пошла кровь, под глазами растянулись синяки. То ли сломал, то ли разбил нос.
Я взял его со Стасом под руки и отвели в умывальник. Он довольно долго умывался там и останавливал кровь.
После этого Бахарик начал усиленней вести свои переговоры. Присоединился к нему и Шмидт.
— Ты понимаешь, что в зоне тебя выебут? — говорили они по вечерам, сидя рядом с ним на шконке. — По беспределу, толпой, тебе будет больно. А тут, со мной, по-хорошему за грев, сходишь на дальняк, в зону поднимешься уже рабочим п*дором, и никто опускать тебя по беспределу там не будет.
В итоге долговязый не выдержал и сдался, согласившись сделать Бахарику минет. Они пошли вместе в туалет, потом с ним же пошёл Шмидт, и, к моему удивлению, Стас.
Через пару дней, новый этап подняли в зону, а нас по-прежнему оставили в карантине. Только теперь наш коллектив пополнился новеньким с того этапа, который так же сидел за изнасилование. Только в отличии от братьев, он был невиновен.
У него была девушка, они встречались, но её родители были против отношений. Узнав, что детишки начали вести половую жизнь, они написали заяву за изнасилование, и парня упекли в тюрьму. Девушка на суде рыдала, говорила, что это было по обоюдному согласию, но суд остался непреклонен. Причём всё это было отражено в материалах дела, которые он нам показывал. На зону он так же приехал на перережим, недавно ему исполнилось восемнадцать.
От нас он получил погоняло Рыжий, за веснушки и волосы, отливающие рыжим оттенком.
После того, как новый этап поднялся в зону, к нам в карантин прибежали опера и воспет.
— Да вы совсем ох*ели! — орал старший опер. — А ну построились!
Мы выстроились в коридоре. Опера назвали фамилии Бахарика и Шмидта, и те вышли вперёд.
— За мной! Отправляетесь в ДИЗО! — рявкнул кум. — Я ещё и дело на вас заведу! За изнасилование!
— А вы, — обратился он к нам, — в зону подниметесь. Я всё сделаю, чтобы вам там жизнь сломать!
Бахарика и Шмидта увели.
После этого к локалке карантина начали подходить местные «блатные».
— Сухой! — орали они мне. — В зону тебя поднимут, тебе п*зда! Как с гада спросим!
