Вскоре на моё имя пришёл груз. В нём была большая, где-то метр на метр марочка, таких красивых я ещё не видел. Вся хата восхитилась ей. Марочка была нарисована в цвете, явно профессиональным художником. На ней была изображена девушка, в милицейской форме, блузка была растёгнута, грудь закрывал бюстгальтер. Она сидела на коленях и колола шприц в вену. Глаза закатились от кайфа. Около ног росли цветы мака, сзади девушки было потрескавшееся надгробие, над которым стояла смерть с косой, держащая девушку за плечо. Действие происходило в пустыне, то тут, то там, лежали черепа. Один череп, в углу, был в милицейской фуражке, которая на девушке как-раз и отсутствовала, а на некоторых других сидели вороны. Наверху была надпись: «Братве Воронежского Централа от Братвы Пятигорского Централа».
В маляве просили перерисовать только отрывок с девушкой и жнецом. Видимо для партака. Авансом загнали несколько пачек хороших сигарет, и обещали остальной грев после сделанной работы. Времени было в обрез, заказать на этап могли со дня на день, поэтому я сразу принялся за работу. Карандашей не было. Были только синие ручки и тетрадные листы в клетку. Ими я и начал рисовать, без права на ошибку. Работа мне так понравилась, что вдохновение сразу подхватило меня, и вскоре я закончил. Но отгонять марочку раньше срока было жаль, поэтому, пока позволяло время, я перерисовал этот отрывок и себе на память. Вышло похуже, конечно, чем на варианте для братвы, но тоже неплохо. Он так до сих пор лежит у меня, уже на свободе, сохранить его я смог. После этого я отогнал марку и экземпляр для блатных обратно и вскоре пришло вознаграждение. Кинув на дубок пару пачек сигарет, что у меня были ещё с Можайска, грев от воронежских убрал в баул. Я не думал, что этап так затянется, и каждая пачка была уже на вес золота, а уж тем более «басявых» по тюремным меркам, импортных сигарет. Сигареты на дубке разлетелись мигом, многие этапники страдали от нехватки курева.
На Воронеже мы были, к счастью, всего пару дней: хата была омерзительным клоповником. Даже в Смоленске не было столько клопов, здесь они облепляли тебя всего и сжирали. Но долго мучаться не пришлось, вскоре нас заказали на этап.
На сборке один из строгачей сказал, что тут мусора лояльные, и у них можно спокойно узнать свою конечную «остановку», то есть область, в которую ты едешь сидеть. Нас вызывали по одному и уводили в автозек. Я волновался: вопрос куда попаду стоял ребром. Говорили, что дальше в этом направлении Саратов, Пенза, Ульяновск и Урал. На Урале и в Саратове была жопа, там были самые красные лагеря в России. Пенза была черная, про Ульяновск непонятно. Говорили, что там есть и черные и режимные лагеря.
Когда назвали мою фамилию, я вознамерился во чтобы ни стало узнать управу, в которую меня повезут. В маленьком окошке за столом сидел вертухай, с моим делом в руках.
— Представьтесь, — сказал он.
Я назвал фамилию, имя, отчество, статью, начало срока, конец срока. За время, проведённое на этапе, данная информация быстро отскакивала от зубов. В Столыпине её постоянно приходится называть при посадке и высадке.
— Проходи, — махнул рукой он.
— А еду-то куда? — спросил я. — Старшой, будь человеком, подскажи.
— Фамилию ещё раз назови, — спросил он, сверился с делом. — А, точно. Да. В Саратов едешь.
«Вот это я попал!» — пронеслось в голове.
Ну и прокладку мне замутили мусора. В голове только это и вертелось. Мало им пыток на Петрах, мало времени, проведённом в пресс-хате. Они ещё и зарядили меня в Саратов. Хаттаб сидит в Тамбове, Тито в Тамбове. Шульцген ещё на малолетке. А я… Я в Саратов! Ну спасибо!
Почти все с моего этапа узнали свои управы. Шмидта и Стаса зарядили в Пензу, Бахарика в Ульяновск. Воскресенский не узнал свою управу. А вот Рыжего тоже зарядили в Саратов — брат по несчастью.
С Воронежа нас выезжало намного больше, чем приехало из Смоленска. Воронеж был одной из самых крупных пересыльных тюрем, через которую проходило множество направлений. Там к нам присоединились этапники с других областей, которые тоже ехали в направлении Саратова. Что следующая остановка Саратов, все знали и так. Говорили, что там, при ИК-33 есть ПФРСИ[240], которое использовалось как транзитная тюрьма. На Урал и в Сибирь можно было попасть только через Саратов. В Столыпине царила мрачная атмосфера, мне общаться вообще не хотелось, а другие либо сочувствовали нам, либо сами загонялись от своей участи. Тем более неизвестно ещё какой приём будет в Саратове на транзите.
В мой отсек Столыпина попал старый еврей, который сразу подсел к нам, бывшим малолеткам. Внешность у него была типично семитская, в отличии от европеизированных евреев, таких как он, я видел только в кино. Фамилия у него была Крысса. Он так её и выговаривал, представлявшись, выделяя при этом две буквы «С». Даже говор у него был, как из фильмов про одесских евреев. Крысса был криминальным авторитетом, сидел далеко не первую ходку, в основном за мошенничество. Последний раз отбывал в республике Коми и там смотрел за общим зоны.
