Дело у Варфоломея Платонова двигалось весьма споро – он не припоминал, чтобы ему когда-нибудь работалось так легко и радостно. Может быть, на этот раз труд доставлял ему столько удовольствия, потому что Трифонов заказ должен был остаться «дома». Почти всё, что он создавал, навсегда уходило с глаз долой. А ему так хотелось ещё хоть немного подержать у себя своё создание, насладиться его красотой! И Варфоломей, сам того не сознавая, тянул с окончанием каждого заказа, потому что окончание означало разлуку.
Подручный у него был парень умелый, хотя и совсем молодой. Если кому-нибудь нужно было починить замок, подковать лошадь или заклепать лопнувший обод, он управлялся со всем этим не хуже самого хозяина. Так что Варфоломей без помехи трудился над лампадой. Отрывался он только в полдень – шёл домой обедать. День пролетал незаметно: только что, кажется, был обед, глядь – уже вечереет, скоро часы на ратуше пробьют девять. Не прозевать бы: в девять запирают все городские ворота. Замешкаешься – будешь ночевать в кузнице.
Мальчики с любопытством наблюдали за работой Варфоломея. Перед ним на верстаке стоял ящичек, полный застывшей смолы. Из смолы возвышалась, донцем вверх, лампада. В таком положении она напоминала небольшой затейливый колокол. Округлые бока лампады были опоясаны, ряд за рядом, маленькими выпуклостями. Их-то сейчас и обрабатывал Варфоломей. Он расшлёпывал выпуклости тупым зубильцем – чеканом, постукивая по нему лёгким молоточком, придавая каждой из них вид чешуйки. Постепенно на боках лампады возникала чешуя, напоминавшая рыбью или, может быть, чешую на куполе Никольского храма. В двух местах лампаду опоясывал узор из цветов и листьев. Завершала её шишечка, похожая на нераспустившийся цветок. На серебре тускло светились отблески пылающих в горне углей.
На глазах у мальчиков рождалась настоящая драгоценность. Гора епископских сокровищ в воображении Мартина пополнилась прекрасными серебряными лампадами.
Выйдя из кузницы, мальчики заговорили о богатствах, которые им предстояло получить от Домской Девы. Мартин сказал, что надо взять мешки побольше, но Николка возразил шутливо строгим голосом:
– Мартын! Чересчур большой мешок не бери! Знаешь, какие случаи бывают? А вот послушай. Связался один купец с нечистым. Уже не ведаю, что за дела у них были, только пообещал нечистый отвалить купцу золота за услуги. Приходи, говорит, туда-то в такой-то день и в такой-то час, не забудь мешок захватить! Купец думал-думал: какой мешок взять? И пожадничал. «Возьму, думает, на всякий случай осьмерик – из большого, мол, не выпадет!» А нечистый увидал, что купец с осьмериком [11] явился, и решил над ним подшутить. Насыпал полный мешок – стал утрясать, утряс – ещё насыпал. Еле-еле они его завязали. Купец не из слабых был, однако с трудом мешок от земли оторвал. Прошёл несколько шагов, споткнулся и упал. А мешок на него. Так и раздавил купца мешок с золотом. Видишь, до чего жадность доводит?
– Ладно, можно взять и не очень большой, – согласился Мартин.
Это он просто так сказал про большой-то мешок, ему лишь бы корабль, лишь бы отправиться в те страны, где побывал грек по имени Козьма Индикоплов, или даже куда-нибудь ещё дальше!
Договорившись, когда и где они встретятся накануне Нового года, мальчики расстались.
Николка ждал Мартина долго. Хорошо, что он догадался надеть старый отцовский охабень [12] – к ночи похолодало. Николка сидел на склоне Домской горы под зарослями калины, подобрав под себя босые ноги и прикрыв их полами охабня; на голову он опустил откидной четырёхугольный воротник. Ему было тепло, и он, словно из шалаша, глядел на затихший Юрьев.
Слева от него поднималась в гору крепостная стена. Под ним, у самого подножия Домской горы, были городские Яковлевские ворота. Там светился тусклый огонёк – это горел слюдяной фонарь привратных стражников. Сами стражники давно уже спали.
В Русском конце, несмотря на поздний час, в окнах горел свет – люди готовились к встрече Нового года; в Никольском храме отец Исидор служил всенощную. В гриднице [13], что при церкви, у купцов предстоял пир. А здесь было глухо и темно – лишь сиротливый огонёк мерцал у Яковлевских ворот.
Внизу, шагах в пятидесяти от Николки, поднималась кирпичная стена женского монастыря Святой Екатерины.
В этот монастырь принимали только девушек из дворянских семей, и, после того как они проходили обряд пострижения, их больше уже никогда не выпускали за монастырские ворота.
Николка один раз видел случайно этих монахинь: в монастырь привезли подводу с разным припасом и ворота были отворены. Все монахини были в белых как снег одеждах, с чёрными венками на головах.
Дева Ключница, которую они с Мартином сегодня встретят, представлялась ему одной из этих монахинь, в таком же белоснежном одеянии и чёрном венке.
Сейчас монахини спали, а может быть, молились. Они уже никогда, никогда не выйдут на волю! Они тоже как бы замурованы. От этой мысли у Николки мороз побежал по спине.
А Мартин всё не шёл.
