– Дай бог удачи магистру, – сказал соборный сторож, – дело доброе! Только ты-то как про это пронюхал? Ведь небось и рыцари магистровы не все знают, что задумал их магистр!
– Вчера к епископу приходил монах, – сказал Томас, – монах как монах, по виду – из нищенствующей братии. Заперлись они вдвоём в опочивальне и долго беседовали. Когда монах ушёл, епископ меня спрашивает: «Знаешь, кто это был?» – «Нет, говорю, ваше преосвященство, не знаю». А епископ и говорит: «Это ландмаршал Ливонского ордена». Оказывается, он нарочно оделся простым монахом: его магистр из Вендена прислал с тайным поручением – просить, чтобы наш епископ тоже держал наготове своих рыцарей и дворян. Сегодня мы с епископом как раз и обсуждали это дело.
– Вон оно что! – сказал соборный сторож. – Значит, и ты пойдёшь на русских?
– А как же! – ответил Томас. – Епископ отпустит меня ради святого дела. Так что я получу от магистра жалованье и выкуплю у тебя свои доспехи.
– Вон оно что! – повторил соборный сторож. – Ну, тогда за удачный поход: чтобы навеки сгинул в огне проклятый Псков, а ты привёз побольше добра из этого похода. Я, так уж и быть, подожду. Только, когда получишь жалованье, принесёшь мне не полтораста, а двести гульденов.
– Как тебе не совестно грабить старого друга! – с негодованием вскричал Томас.
– Ты пойдёшь грабить русских, так неужто тебе жалко каких-то пятидесяти гульденов для бедной церковной крысы? – проскрипел соборный сторож.
– Ну чёрт с тобой, пусть будет двести. Видно, не зря тебя называют слугой нечистого…
Соборный сторож засмеялся шелестящим смехом и поднялся со скамьи. Поднялся и Томас.
Ночь была тихая, и мальчики долго еще слышали удаляющиеся шаги. Лишь когда всё смолкло, они осмелились вылезти из своего укрытия. Сегодня им не повезло: те двое, соборный сторож и Томас, как видно, спугнули Домскую Деву.
Простившись возле монастыря Святой Екатерины, мальчики пошли каждый своей дорогой. Подходя к дому, Мартин обнаружил, что оставил мешок в кустах, где они сидели с Николкой. Несколько мгновений он простоял в нерешительности перед крыльцом, но не нашёл в себе мужества вернуться к собору.
В темноте избы раздался сонный голос матери:
– Ты где пропадал? Поешь, там пироги на столе.
Николке есть не хотелось. Его знобило, и он влез на печь. Согревшись, он скоро уснул, но спал беспокойно, ворочался, кричал во сне и просыпался.
Ему приснились удавленники с синими лицами. Один из них был однорукий, другой огромного роста. Они висели на суку старого дуба, что рос на Домской горе, над обрывом. Головы у них были в таком положении, как будто они кивнули да так и застыли. Ветер легонько раскачивал и поворачивал висящих, а они переговаривались вполголоса по-немецки. Была непроглядная ночь, но удавленники были освещены как бы отблеском зарева. Однорукий проскрипел: «Горит, проклятый!»
И тут Николка увидал, что далеко-далеко, на самом окоёме, горит город, из огня встают белые, как сахар, храмы и сверкают, точно раскалённые, золотые купола.
Но вот удавленники вылезли из своих петель, медленно спрыгнули на землю и пошли к Николке. Он хотел бежать и не мог двинуться с места. Огромный сказал злорадно: «Тебе жалко Пскова? Сейчас мы тебя повесим!»
Они схватили Николку, потащили к дубу и надели ему петлю на шею. Николка стал задыхаться, попытался крикнуть и проснулся.
– Домовой тебя, видно, душит, – услышал он голос матери. – Прочти «Отче наш» три раза…
Николка поворочался и снова заснул. Ему приснилась мать. Она стояла в нише – наподобие тех, в каких стоят высеченные из камня латинские святые. На ней была длинная белая рубаха и чёрный венок. Два немца-каменщика в кожаных передниках с мастерками в руках быстро закладывали нишу кирпичом. Мать протягивала к Николке руки и молила глухим далёким голосом: «Николка… Николка… сынок… спаси меня!..»
Он поднял с земли большой камень и хотел крикнуть грозно: «Прочь, лиходеи! Зашибу!» – но камень выпал у него из руки, словно она была неживая, а вместо грозного окрика из глотки выдавился беспомощный вопль.
Подняли Николку ещё затемно – надо было идти к заутрене. Когда возвращались, едва светало и небо казалось пасмурным, а когда сели за стол, в маленькие слюдяные окошки [18] ударило яркое солнце.
Мать поставила на стол горшок со сметаной, крынку парного молока, горячие оладьи и ватрушки, пироги с мясом, пироги с грибами и свежей капустой. Налила в плошку свежего мёду, текучего, как вода. Принесла из погреба жбан с холодным квасом и кувшин с пивом. Поставила огромную сковороду лещей, томлённых в сметане, холодный отвар из яблок, груш и слив.
Еды на столе было столько, что можно было накормить весь Русский конец. Что ж, на то и праздник! Саввушка уже весь вымазался в меду, мать и отец были веселы – ничто не напоминало о страшной угрозе, нависшей над Псковом.
