– Здравствуй, сват – новые лапти! – сказал Трифон. – Прислал мне письмо с моими голубями и теперь от меня же хоронишься! Уж не боишься ли ты, что я побегу доносить на тебя юрьевскому бискупу? Ты, как видно, тово…
– Это ты тово! Никаких писем я тебе не посылал!
– Брось шутить, Варфоломей! – сказал Трифон. – Сын твой, что ли, послал? Ты мне загадок не загадывай. Да! Я и так поломал голову: почему, думаю, Варфоломей только пять голубей отпустил? Сперва решил, что летели все шесть, да одного сокол ударил. Потом думаю: нет, не может быть, чтобы сокол ударил изо всех самого сильного! Что-то тут не так. И когда через несколько дней пришёл шестой, я сразу понял, что он с важной вестью. Поглядел, а при нём грамотка…
– Какая грамотка? – почти закричал Варфоломей, а Трифон продолжал:
– Только не пойму – зачем ты написал её по-немецки?
– По-немецки? – переспросил Варфоломей.
Трифон пристально посмотрел на друга и сказал:
– Ну, будет об этом. Поговорили, и хватит.
Сначала он был оскорблён неожиданной и непонятной скрытностью Варфоломея, но теперь в его сердце закралась тревожная мысль: а не спятил ли его друг за то время, что они не виделись? И он спросил как можно спокойнее:
– Как у тебя идут дела?
– Нет, погоди, – сказал Варфоломей. – Помнится мне, когда я выпускал голубей, их и правда было пять. Ещё Николка сказал, что ненароком упустил одного. А ты, случаем, не путаешь: может, сперва один прилетел, а пять-то уж после?
– Я никогда ничего не путаю, – отвечал Трифон. – И не желаю больше говорить об этом…
– Погоди, – снова сказал Варфоломей. – Позовём Николку…
Явившийся на зов Николка поведал отцу и Трифону всё, как было, ничего не утаивая, даже объяснил, почему не открылся отцу. Когда он закончил рассказ, Трифон заключил его в свои медвежьи объятия и расцеловал.
– У тебя не сын, а золото! – закричал он Варфоломею. – Возьму-ка я его с собой во Псков! Поедешь со мной, а? – обратился он к Николке.
Едва не задохнувшийся в его объятиях счастливый Николка кивнул головой и посмотрел на отца. Трифон тоже взглянул на Варфоломея.
– Отпустишь со мной сына?
– Пусть едет, коли хочет, – ответил Варфоломей, – заслужил.
– Значит, после Крещенья и поедем, – сказал Трифон. – Поглядишь на Псков-город, на Русскую землю… А если понравится тебе моё беспокойное ремесло, будем вместе по морям-озёрам плавать, по дорогам колесить! – И Трифон снова обратился к Варфоломею: – А насовсем отпустишь со мной сына?
– Отчего ж, – сказал Варфоломей, – пусть едет, коли есть охота.
В тот же вечер Николка уговаривал Мартина ехать вместе с ним и Трифоном во Псков.
– Не бойся, – убеждал Николка друга, – Трифона я упрошу, Трифон добрый, он тебя возьмёт! Дедушка не отпустит? А ты убеги! Зато как бы хорошо вместе-то, а? Убеги – и всё!
– Не знаю, – отвечал Мартин.
Он колебался. Это очень соблазнительно – вместе удрать куда-нибудь подальше от косматой тёмной силы, гнездящейся за глухими стенами замка…
За глухими стенами замка в опочивальне епископа в тот вечер тоже беседовали двое.
Собеседников разделял стол, уставленный яствами и тёмными бутылями в камышовой оплётке; тускло блестели два тяжёлых серебряных канделябра, в каждом из которых горело по три толстых восковых свечи.
Один из собеседников покоился в удобном кожаном кресле с высокой спинкой. Он был в стёганом халате из чёрного шёлка, потёртом и засаленном, и в маленькой плоской шапочке, не прикрывавшей полностью его розовую лысину. Гладко выбритое лицо напоминало грушу – оно как бы стекало книзу. Над толстыми лиловыми губами нависал нос ало-сизого цвета, который повторял очертания лица в уменьшенном размере. Маленькие глазки, близко посаженные к носу, придавали этому человеку сходство с медведем.
Это был епископ Дерптский.
Напротив него на резном дубовом стуле сидел мужчина могучего телосложения. На нём был голубой камзол из дорогого сукна, расшитый золотом, и высокие сапоги. Медно-красное лицо его обрамляли длинные чёрные волосы. Он то и дело подкручивал усы. Это был Томас, любимец епископа, его слуга и наперсник, друг покойного соборного сторожа.
В глубине опочивальни стояла необъятная кровать под парчовым пологом, напоминавшим балдахин. Отблеск свечей искрился в золотых и серебряных нитях парчи.
Епископ предпочитал беседовать в опочивальне, а не в кабинете, или библиотеке, или в какой-либо другой из многочисленных комнат замка, потому что здесь гораздо ближе была кровать, нужда в которой к концу беседы сильно возрастала. Он не хотел доставлять преданному слуге и лучшему другу лишней работы по переноске своей особы через переходы, лестницы и коридоры. Кроме того, он считал, что здесь он надёжнее ограждён от нескромных ушей.
– Пойди посмотри, не стоит ли кто-нибудь за дверью, – сказал епископ.
Когда Томас вернулся, епископ спросил его:
– Ты ведь знаешь, как ненавидит меня совет городских старейшин и особенно Трясоголов, которому я помешал по твоей просьбе стать бургомистром?
