– Ещё бы мне не знать, – вздохнул бывалый воин. – Сколько раз я просил у вашего преосвященства дозволения снять голову с этого старого негодяя. Она у него так трясётся, что, ей-богу, ему просто в тягость носить её на плечах!
– Я понимаю твои благородные порывы, мой дорогой, – ласково сказал епископ. – Но если здесь, в Ливонии, лишить жизни всех, кто этого заслуживает, мы рискуем остаться с тобой вдвоём!
Томас кивнул и снова сокрушённо вздохнул, а епископ продолжал:
– Так вот, Дерптский совет старейшин счёл своим долгом довести до моего сведения, что их соглядатай, постоянно находящийся во Пскове и приезжавший на ярмарку под видом псковского купца, доложил совету старейшин, что во Псков ещё в первой половине сентября прилетел голубь с письмом, написанным по-немецки. В письме говорилось, что магистр фон дер Борх готовит нападение на Псков. По мнению соглядатая, голубь выпущен в Русском конце Дерпта. Думаю, что старейшины сочли своим долгом сообщить мне это, поскольку уверены, что я и сам уже всё знаю: у меня ведь есть верные люди во Пскове. Однако от них почему-то до сих нор нет никаких известий…
Томас только усмехался про себя. Пусть думают, что письмо дослали русские. Тем лучше. Ему-то известно, кто послал письмо! Когда пошли разговоры насчёт голубей, он сразу смекнул, что это дело рук соборного сторожа. Проклятый шкуродёр, который готов был душу дьяволу продать за десять гульденов! Любопытно, сколько он должен был получить от благодарных псковичей? Но этого Томас уже не узнает – он собственноручно заставил навсегда умолкнуть хитрого и коварного ростовщика, оказавшегося к тому же псковским соглядатаем.
– Ты тоже думаешь, мой Томас, что письмо было послано из Русского конца? – задумчиво спросил епископ.
– Без сомнения, ваше преосвященство! – подтвердил Томас. – Это ясно как день!
– Но откуда в Русском конце могли узнать о замысле магистра? И так скоро!
– Да, – сказал Томас, – буквально через несколько дней после того, как к нам приезжал орденский ландмаршал! [27]
– Тёмное дело, – покачал головой епископ. – Может быть, кто-нибудь из моих монахов подслушал наш разговор с ландмаршалом и за хорошие деньги пересказал его русским?
– Весьма возможно, – охотно согласился Томас,
– А может, городские старейшины узнали об этом разговоре от моих монахов и сами известили псковичей? Ведь им, толстосумам, от войны одни убытки.
– Вполне вероятно, ваше преосвященство, – подхватил Томас. – Эти люди ради корысти отца родного не пощадят!
– Да, ты прав, мой друг, – вдохновенно произнёс епископ, – корысть разъедает Ливонию! Корысть её и погубит! Ты высказываешь мои мысли! В этой дикой стране ни за что нельзя поручиться и никому нельзя доверять. Здесь даже немец превращается в свинью! Нет, не каждый, разумеется. Но разве мы не были свидетелями того, как здешние молодые люди из хороших семей уходят на службу – к кому! – к московскому князю! Мудрено ли, что ни один уважающий себя человек не воспитывает сыновей здесь, а посылает в Германию!
– Святая правда, ваше преосвященство! – с жаром заговорил Томас. – Многие немцы, вместо того чтобы онемечивать эстонцев, сами готовы раствориться среди них. Взять, к примеру, сына Трясоголова – несмотря на закон о запрещении, он женился на эстонке и теперь ублюдок от смешанного брака унаследует всё богатство и всю торговлю Фекингузенов. Ведь его уже нельзя считать немцем! Этак со временем все бюргеры будут эстонцы!
– Да, да, ужасно!.. – вздохнул епископ. – Налей-ка нам рейнского, дорогой мой. Ах, милый Рейн, добрая старая Вестфалия!
Томас наполнил золотой кубок искусной работы, стоявший перед епископом, а потом свой – серебряный с позолотой.
– Да, ваше преосвященство, прекрасен мир, созданный Господом Богом, но наша Вестфалия в нём самая драгоценная жемчужина! За возвращение в милое отечество!
– Ты, быть может, ещё и увидишь прозрачные волны Рейна, – сказал епископ, – а я… я так и умру в этой невежественной стране…
Он умолк, казалось, он вот-вот заплачет. Томас тоже чуть не прослезился.
– Гоните мрачные мысли, ваше преосвященство, – начал он утешать своего господина, однако епископ осушил кубок, и мужество вновь вернулось к нему.
Он сказал:
– Но мы не имеем права унывать! Всякое святое дело неизбежно связано с жертвами. Конечно, гораздо легче и приятнее отказаться от этих бесконечных изнурительных усилий, которые иногда начинают казаться бесплодными, и вернуться в милое отечество. Но ведь сюда сразу придут русские, и бедных ливов, эстонцев, латышей и прочих никогда уже не озарит свет истинной католической веры. Можем ли мы оставить этот несчастный народ коснеть в язычестве и невежестве?
– Нет, ваше преосвященство, никак не можем! – ответил Томас.
Епископ задумался, и Томас не мешал ему. Он сидел не шелохнувшись, пока епископ не заговорил снова.
– Всё-таки не купцы, я полагаю, известили Псков. Эти бюргеры слишком трусливы, чтобы решиться на подобное деяние…
– Да, ваше преосвященство, они безмерно трусливы! С их трусостью соперничает только их жадность!
