Мартин с удивлением взглянул на дедушку. Это было то самое удивление, которое Трясоголов уже видел однажды осенью, когда спросил Мартина, куда его посылал младший приказчик.
Трясоголов израсходовал весь запас ловушек и не достиг никакого успеха. Тогда он начал умолять Мартина открыться ему. Голос его зазвучал печально и ласково:
– Милый Мартин, ты у меня один на всём свете – немудрено, что я тревожусь о твоей судьбе. Ты у меня один, но ведь и у тебя никого, кроме меня, нет…
Дедушка никогда ещё так не разговаривал с внуком. Сперва Мартин насторожился, но вскоре в нём зашевелилась жалость – и к дедушке, и к самому себе. А дедушка продолжал:
– Я вижу, что в последнее время что-то гнетёт тебя. И мне очень горько, что ты от меня таишься. Если ты совершил ошибку, кто, кроме меня, поможет тебе исправить её?
Мало-помалу Мартин оттаивал: у него нет отца с матерью, но у него есть дедушка, который, оказывается, любит его.
– Да, мой мальчик, если кто-нибудь и поможет тебе, так это только я. Что бы ты ни натворил, я ведь, в конце концов, всё равно прощу тебя! Открой мне, милый Мартин, какая тяжесть у тебя на душе?
– За что русских посадили в темницу? – спросил Мартин.
Трясоголов насторожился.
– Ты слышал, какое преступление совершили они против магистра и епископа?
Мартин кивнул, и дедушка сказал:
– Вот за это, я думаю, и посадили.
– Служанки говорят: их там пытают…
Мартин взглянул на дедушку, как бы спрашивая, правда ли это.
– Возможно, – ответил дедушка.
– А как пытают? – с затаённым страхом спросил Мартин.
– По-разному, мой мальчик. Подвешивают на дыбу, поджаривают пятки над огнём… Боже, что с тобой? Мартин!
У Мартина задёргался подбородок, лицо его сделалось зеленовато-белым. Он пытался что-то сказать и не мог. Дедушка бросился к нему и впервые в жизни обнял внука. Мартин разрыдался, а старый купец беспомощно лепетал какие-то ласковые слова и гладил внука по голове. Сквозь всхлипывания Мартин спросил:
– А потом их всех повесят?
– Зачем же всех, – поспешил утешить его Трясоголов, – повесят тех, кто виновен!
– Тогда пусть и меня вешают! – закричал Мартин. – Я тоже виновен!
Трясоголов в ужасе оглянулся на дверь, потом прошептал, точно прошипел:
– Тише!
Мартина словно прорвало: он умолял дедушку спасти Николку. Епископ, конечно, послушается его – ведь дедушка один из самых главных людей в Дерпте. А если спасти Николку невозможно, то пусть и его вешают вместе с Николкой, иначе он сам наложит на себя руки.
Ошарашенный Трясоголов некоторое время молча слушал этот поток. Голова его тряслась так, что казалось, она вот-вот оторвётся. Наконец до его сознания дошло, что его внуку Мартину Фекингузену, единственному наследнику всего огромного торгового дела, грозит опасность и что нельзя терять ни минуты. Он овладел собой и заговорил:
– Конечно, твоего Николку могут повесить, а с ним – и тебя. К сожалению, уже поздно что-нибудь сделать. Вот если бы ты чистосердечно открылся мне раньше… Впрочем, ещё можно попытаться. Но медлить с этим не следует. Расскажи мне поскорее, в чём ваша вина: я сейчас же отправлюсь в замок и сделаю всё, что в моих силах.
Мартин, сбиваясь и путаясь, во всех подробностях поведал своему дедушке о ночном походе к Домскому собору и о посылке голубя во Псков. В это повествование вплёлся и рассказ о том, как Николка вытащил его из полыньи, и о том, как он избавил его от злобных преследователей, и ещё о многом, не имевшем прямого отношения к делу, интересовавшему Трясоголова.
Выслушав Мартина, Трясоголов не откладывая отправился к епископу. Перед уходом он торопливо внушал Мартину, что ему лучше некоторое время не отлучаться из дому, и запер его в спальне на замок.
Епископ лежал у себя в опочивальне на кровати под парчовым пологом. Стол посреди комнаты, как всегда, был уставлен яствами и початыми бутылями.
Цветные стёкла в переплётах узких окон неохотно пропускали дневной свет, и в опочивальне царил пёстрый сумрак. Епископ был угрюм – резной дубовый стул, стоявший напротив его любимого кресла, пустовал. Мысль о том, что его земляк, верный слуга и лучший друг, никогда уже не вернётся в родную Вестфалию, растравляла его сердце.
Ещё накануне утром епископ думал, что вместе с верным Томасом начнёт сегодня же, не откладывая, допрашивать схваченных русских и узнает наконец, кто из его слуг предаёт своего господина. Когда Томас погиб, епископ почувствовал себя как без рук: с кем же ему теперь пытать и допрашивать русских? Он вовсе не собирался вмешивать в это дело других заплечных мастеров!
