Юрий Тынянов полностью

Все дело в понимании Грибоедовым трагической безвыходности своего положения. Это самоубийство человека, попавшего в заколдованный круг: он хочет служить родине, а получается, что он прислуживает самовластию. А прислуживаться ему тошно. Он хочет писать трагедию, а пишет инструкцию. Ему нужно в Петербург, а он едет в Тегеран. Тогда опускаются руки, тогда свет немил, тогда ищешь чеченской шашки или разбойничьей пули. Тот ли Это Грибоедов, который проявил бездну ума и таланта, находчивости и энергии, когда ему угрожали беды за проблематичные связи с тайным обществом? И этот же человек сделал все для своей гибели, когда добился славы, высокого общественного положения, власти, денег, семейного счастья.

Он-то знает себе цену. Это они думают, что просто умирает несколько более энергичный, чем нужно для умиротворительной (в это время) русской политики в Персии, Вазир-Мухтар. На его место назначен другой Вазир-Мухтар, более старый и более спокойный. Совершенно необязательно сразу и убивать Вазир-Мухтаров, если что-нибудь не так. Ничего особенного. Обыкновенное горе от ума Вазир-Мухтара.

Для министерства иностранных дел убийство Грибоедова было лишь вариантом (и не самым удачным) отставки. Для министерства иностранных дел убийство вовсе не обязательно. И после того, как его убьют, даже не скажут «собаке собачья смерть», как скажут двенадцать лет спустя о другом поэте, а, наоборот, будут обижаться на Каджаров, ну, не очень, а все-таки будут, со вздохом возьмут великий бриллиант Надир-шах и выдадут вдове пенсион. Его еще можно было не убивать. Прошло это отвратительное время, когда прямо так и убивали на улице или в постели. Но уже близится время, когда убивать начнут снова. Только убийство будет называться как-нибудь иначе, например дуэлью. Нет, для монархии и ее министерства иностранных дел это убийство особенного смысла не имело. Можно было убивать, а можно было и не убивать. Оно имело смысл для другого. Особый смысл Это убийство приобретает не с точки зрения нюансов русской политики на Востоке, но с точки зрения истории русской культуры, истории общественной мысли, взаимоотношений государства и общества (которое в самодержавной стране всегда старательно подавлялось за самые робкие оппозиционные попытки и которое даже в самодержавной стране не всегда удавалось подавить до конца), с точки зрения тяжелой истории взаимоотношений интеллигенции с властью, особый смысл это убийство приобретает, когда входит в серию. Оно приобретает особое значение в серии методических и планомерных убийств русских писателей: Радищев, Рылеев, Пушкин, Бестужев, Лермонтов, Полежаев… И Грибоедов нашел свое высокое место. Между Рылеевым и Пушкиным.

Его гибель так убедительна, потому что предрешена не только роком, но и реально сложившимися обстоятельствами, превосходно использованными Тыняновым для организации в романе сюжетного тупика.

Сюжетный тупик представляет собой следующее: Николаю необходимы деньги для того, чтобы вести войну с Турцией («Но для этого нужно получить контрибуцию, куруры». А держать войска в Персии «нам необходимо, чтобы иметь заклад за деньги, кои персияне нам должны».) Это была «новая война», вел ее «полководец нового типа», «в первый раз в русском военном деле главными были не пули, а деньги». Нужны были деньги, куруры. «Пусть он (Грибоедов. — А.Б.) достанет эти… куруры… и поскорее выведет войска из Хоя», — писал ему недовольный Нессельрод. Денег нужно было много, так много, что для этого пришлось разорить Персию. «Персия — страна богатая», — писал ему недовольный Родофиникин, и он «изумлен, что куруры идут так медленно». А «она небогатая, распроклятая». Грибоедов добывал куруры. «Он не подумал о том, что… хоронит империю Каджаров… И о Персии он не подумал». Николаю нужны деньги. Однако Николай уважает законную династию. «Я… признаю законных государей, — говорит Николай, брат покойного императора, с ведома которого был убит их отец, Николай, занявший престол при живом наследнике, — династия Каджаров должна царствовать». Разоренная династия в разоренной стране царствовать больше не может. «Персия умирала…» Тогда с молчаливого согласия династии духовенство поднимает с обнищавших базаров торговцев, фруктовщиков, кузнецов, художников, кебабчи — продавцов жареного мяса, сапожников, одноруких лотов — воров, которым отрубают руки за их ремесло: священная война — джахат («В тот же вечер шах услышал слово, которого долго не слыхал: джахат. Он ничего не возразил»). Но Николай все-таки предпочитает курурам законную династию. Он посылает полномочного министра за курурами, но законную династию предпочитает курурам. А за убийство моральной ответственности он не несет: он предупреждал:

«— Признаюсь… я уже опасаться начал во время ваших негоций с персиянами.

— Опасаться неудачи, ваше величество?

— О, напротив… напротив, я опасался чрезмерной удачи… В Персии могло подняться возмущение черни…».