Из Лондона он привез морем целый скотный двор: быка, четырех коров, шесть поросят, бесчисленное множество птицы — все элитное, отменных пород. Живность переправили в Архангельское, где они провели лето. Даже редко улыбавшаяся матушка развеселилась, когда они с отцом посвятили ее в комичное продолжение своих усилий по улучшению архангельского стада. Отец посчитал, что следует закупить в Британии еще трех молочных коров и породистого шотландского быка-шортхорна. Сказано — сделано: он телеграфировал в Лондон помогавшему ему торговцу: «Please send me one man cow and three Jersey women» («Прошу прислать одну мужскую корову и трех женских»). Смысл его заказа торговец понял: животные спустя какое-то время поступили в имение. История, однако, на этом не закончилась. Какой-то лондонский журналист раздобыл его телеграмму и напечатал в юмористическом разделе «Тайм», курьезный текст перепечатали в петербургских «Новостях дня» — государь, говорят, читая газету, умирал со смеху.
После Архангельского они как обычно отдыхали в Крыму, вернулись в Петербург в начале осени, недалек был день возвращения в колледж. Прогуливаясь однажды во время антракта в фойе Александровского театра, он столкнулся с бывшей любовницей брата Машей Головиной. Обрадовались встрече, разговорились. Пьеса была так себе, он предложил сбежать, посидеть где-нибудь в ресторане. Пили в «Медведе» шампанское, вспоминали минувшие денечки, покойного Коленьку. Муня, как называл ее брат, рассказала о бывавшем у них в доме старце Распутине. Святой человек, не ведает греха, жизнь его посты и молитвы. Человеческие пороки, слабости не имеют над ним силы — неспроста его привечают государь и государыня…
«Святой, не ведает греха? Чушь какая-то!»
— Хочешь, познакомлю?
— Охотно! — загорелся он. — Только учти, через неделю мне уезжать.
— Успеем, не волнуйся.
Дима, которого он посвятил в события, выказал озабоченность.
— Не попадись смотри. Этот прощелыга, говорят, обладает гипнотическими способностями.
— Да ладно тебе, — ему было смешно, — что мне до его способностей. Не таких видали…
Приехал он в автомобиле на Зимний канал, где жили Головины, к назначенному Муней часу. Выразил сочувствие Любови Валерьяновне, похоронившей недавно супруга, рассказывал матери и дочери о студенческой жизни, нравах англичан, светской жизни Лондона.
Женщины выглядели озабоченными, бросали тревожные взгляды на дверь. Послышались шаги в прихожей, распахнулась створка — обе вскочили из-за стола. В залу шагнул среднего роста мужик в кафтане, шароварах и высоких сапогах. Обнял и облобызал по очереди мать и дочь, приблизился к нему. Грубое лицо, бегающие водянисто-серые глаза, низко нависшие брови.
— Здравствуй, голубчик! — потянулся с поцелуем.
Он невольно отпрянул.
— Не боись, не укушу, — старец уселся за стол, взял протянутый хозяйкой стакан с блюдцем.
— Сладкий? — осведомился.
— Как вы любите, Григорий Ефимович.
— Сладкий, сладкий… — старец с шумом потянул из блюдца, кольнул в его сторону острым и пытливым взглядом сквозь сальную прядь волос: ухмылка на лице, волчий прищур. — А вот он не сладкий. Грешен, бес кружит рядом. Евангелие помнишь? — погрозил пальцем. — Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится…
— Вы бы, Григорий Ефимович, — поспешила перевести разговор в другое русло Любовь Валериановна, — воздействовали на Машу. Вбила себе в голову, что светский мужчина — непременно вырожденец. Ни к чему не способный. Отвадила всех, какие были, женихов.
— И верно сделала, — старец глотал ложку за ложкой варенье из вазочки. — Да ча ей с ыми, тонконогими, пачкаться-то? Она невеста божия. — Хищно обласкал взглядом глядевшую на него восторженно Муню. — Вот тебе верный друг! — обернулся к нему. — Слушайся ее, она будет твоей духовной женой. Хвалила тебя. Вы, как я погляжу, оба молодцы, друг друга достойны. Ну, а ты, мой милый, далеко пойдешь, ой, далеко…
Просидел он недолго. Встал, крестясь, из-за стола, глянул кротко на него и стоявшую рядом Муню.
— Не серчай, — произнес, — я к тебе с душой. — Попросишь, помогу. Ложь и лукавство изживай.
На другой день вечером ему принесли письмо от Головиной.
«Милый Феликс Феликсович, — читал, — пишу Вам, чтобы просить Вас никому не показывать тот листок бумаги, который я Вам передала у Али. Ваш новый знакомый был сегодня у нас и просил об этом, да и я нахожу, чем меньше будет разговоров о нем, тем лучше. Я бы очень хотела знать Ваше мнение о нем, думаю, что Вы не могли вынести особенно хорошего впечатления, для этого надо иметь совсем особенное настроение и тогда привыкаешь относиться к его словам, которые всегда подразумевают что-нибудь духовное, а не относятся к нашей обыденной жизни. Если Вы это поняли, то я страшно рада, что Вы его видели, и верю в то, что это Вам было хорошо для Вашей жизни, только не браните его, а если он Вам неприятен — постарайтесь забыть»…
«Уже забыл, — глядел он радостно в окно. — Завтра в путь. Новые впечатления, встречи, друзья. Свобода!»
