Засучив рукава, эмигрантский Париж вгрызается в жизнь, всюду узнаваемые лица. Русские швейцары, лифтеры, официанты, окномои, телефонисты, таксисты, слесари в автомобильных гаражах, рабочие на заводах Рено, Ситроена и Пежо. Русские парикмахерские, адвокатские бюро, церкви, больницы, рестораны, библиотеки, клубы, театры, богадельни, приюты для сирот. Всем не сладко: и вчерашнему богачу, и бывшему чиновнику, и проливавшему кровь за отечество военному, и отставной представительнице высшего света — всех уравняла судьба, все нынче пролетарии. Недавние статс-дамы сидят вечерами за швейными машинками, продают поштучно ручные вышивки собственного производства на Блошином рынке. Жены гвардейских офицеров, холеные красавицы из аристократических семей работают манекенщицами в столичных Домах моды. Вчерашняя примадонна императорского балета Матильда Кшесинская открыла у себя дома на Вилла Молитор хореографическую студию, дает уроки приходящим ученицам. Родственница по отцу, графиня Наталья Сумарокова-Эльстон устроилась судомойкой в кафе на Монмартре, муж здесь же гардеробщиком — он заезжает к ним изредка по дороге поздороваться и выпить чашечку кофе с рогаликом. Разговаривая, она пересчитывает под звук спускаемой в уборной воды брошенные в тарелку чаевые, он целует ей на прощанье руку, делает прощальный жест мужу, который подает из-за прилавка пальто посетителю.
Невероятно: у них тоже туго с деньгами! Смутно помнил когда-то, как выглядят кредитки, в жизни не носил с собой портмоне. Расписывался в ресторанах и магазинах на бланках счета — что там будет дальше с выплатами, его мало интересовало, по мелочам платил находившийся всегда под боком Иван. Денег было столько, что о них не думалось. А тут у Ирочки поутру озабоченное лицо: кухарка доложила, что хозяин мясной лавки, а следом еще и зеленщик в кредит давать отказываются, что задолжали за месяц комнатной прислуге и что пора запастись углем и дровами к предстоящей зиме.
— Углем и дровами? — рассеянно переспрашивает он, цепляя вилкой кусочек омлета с беконом с тарелки.
— Углем и дровами, мой друг. Ими, если помнишь, топят камины и печи.
«Эх-хе-хе»…
Они разбирают у него в кабинете бумаги. Счета, накладные, расписки — черт ногу сломит. Дебет, кредит, приход, расход. Ни копейки не приходит, да и откуда, спрашивается? Все к чертовой матери уходит — сплошной расход, что-то надо опять нести на продажу.
Торговать фамильными драгоценностями вовсе не простое дело, ювелиры точно сговорились: он приносит жемчуг — просят бриллианты, несет бриллианты, хотят рубины и изумруды. Осатанели, нет слов! Настала, к сожалению, пора для бриллиантовых серег Марии-Антуанетты, с которыми так не хотела расставаться жена: нашлась богатая американка, вручила на приемлемую сумму чек. Ехали в банк, чтобы получить деньги и попрощаться — покупательнице взбрело в голову завернуть к знакомому ювелиру. Вышла из машины, долго не возвращалась, он стал беспокоиться, и не зря: американка вышла с натянутой физиономией, попросила чек обратно: ювелир, оказывается, сказал, что серьги великолепны и цена приемлемая, есть только щекотливое обстоятельство: первую хозяйку бриллиантов, как известно, обезглавили, стало быть, вещь несчастливая. Хоть стой, хоть падай.
Дело шло к тому, что надо было собираться в дорогу. Основной свой капитал они хранили в Лондоне — остатки спасенных бриллиантов в сейфах Barclays Bank и два рембрандтовских полотна на найтсбриджской квартире. Рембрандта он долгое время мечтал сохранить, оставить в наследство дочери — не получалось, увы: жизнь диктовала свои суровые правила: по одежке протягивай ножки.
Часть бриллиантов по приезде в Лондон ему удалось продать, с рембрандтовскими шедеврами возникли сложности. Один из друзей свел его с богачом и собирателем произведений живописи американцем Джо Виденером. Тот посмотрел картины, сказал, что готов купить, но считает запрошенную цену в двести тысяч футов чрезмерной.
— Готов предложить половину.
Спорили, рядились. Пришли, в результате, к компромиссу. Он получает от Виденера в течение одного месяца со дня подписания договора сто тысяч фунтов за два портрета с правом выкупить их за ту же сумму до первого января двадцать четвертого года. Неплохо: и деньги приличные, и, главное, надежда, что сокровища можно вернуть при благоприятном стечении обстоятельств снова в семью.
