Временами он впадает в отчаяние: черт его дернул связаться с благотворительностью — сил же нет никаких! Не объяснишь каждому, что от прежних их богатств остались рожки да ножки: родители в самом начали войны перевели в Россию весь заграничный капитал, оказавшийся, в результате, в руках большевиков. Считают, что Юсуповы, как и прежде, гребут деньги лопатой, способны как Христос накормить толпы страждущих. А у него голова пухнет от мыслей: к кому из знакомых состоятельных людей обратиться за помощью? Денег просто так никто не дает, каждый очередной взнос в копилку комитета помощи беженцам приходится выбивать силой.
«Следующий!»
Отворяется дверь, батюшки родные: Дмитрий! Не один, с холеной, великолепно одетой дамой с жемчужным ожерельем на открытой груди — портреты ее печатают чуть не ежедневно светские издания: законодательница французской моды Габриель Шанель.
— Не ожидал? — хохочет Дмитрий. — Мы с Коко только что из Венеции. Решили заехать по дороге. Я ей все уши про тебя прожужжал. Какой ты у нас герой и красавец.
Прием беженцев закончен, они садятся в «крайслер» владелицы модного дома, едут в дорогой ресторан в Булонском лесу. Веселая трапеза на открытой веранде, взгляды присутствующих устремлены к их столу. Коко, как зовет ее Дмитрий, рассказывает со смехом, как выручила в Венеции сидевшего на мели Дягилева, гастроли которого с «Весной священной» чуть не сорвались из-за того, что арендаторы собирались выгнать его с балетной труппой из занимаемого помещения за неустойку.
— Выложила не моргнув несколько тысяч, — говорит Дмитрий. — Ты, кстати, тоже можешь склонить ее на взнос в пользу твоих подопечных. Красивым мужикам она не отказывает.
— Пожалуйста, не хами! — окидывает она его холодным взглядом. — Да, мсье Юсупов, — крутит на свет бокал с шампанским. — Я в самом деле люблю красивых мужчин. Но когда мне приходится выбирать между мужчинами и моими платьями, я выбираю платья… — Извлекает из сумочки на цепочке золотой кулончик-часы, щелкает крышкой. — Мне пора, извините, — встает из-за стола. — Рада была познакомиться. Посидите еще, — протягивает ему руку, — у вас есть о чем поговорить наедине друг с другом…
— Знаешь, на чем она сделала миллионы? — Дмитрий следит за грациозно идущей к выходу, словно на показе мод, любовницей. — Укоротила юбки и ввела в моду шерстяные кофты.
— Умеешь жить. Заполучил миллионершу.
— Я у нее не первый и не последний, долго не задержусь. — Щелкает портсигаром, закуривает… — Сколько мы с тобой не виделись?
— Почти четыре года.
— Целую вечность… Как жена? Дочура?
— Слава богу. Слышал что-нибудь о нашей пятерке?
— Только о тебе и Пуришкевиче. Про доктора и Сухотина ничего не знаю.
— О, с Сухотиным целая история. Мы ведь с ним переписывались.
— Вот как? Расскажи.
Он крутит головой. Поручик, имя которого они сохраняли по договоренности в тайне, вышедший благодаря этому сухим из воды, не попавший под суд, спокойно себе жил при большевиках. Служил в какой-то организации по торговле с заграницей, проштрафился, угодил в тюрьму. Пока отсидел положенный срок за решеткой, прославленная жена-пианистка Ирина Энери, оставив в России шестимесячную дочку, отправилась в надежде устроить личную жизнь и карьеру во Францию. Сухотин же после отсидки поселился у давних своих знакомых в Ясной Поляне, служил в имении Толстых кем-то вроде комиссара по досмотру за имуществом, женился с согласия Александры Львовны на молоденькой внучке писателя Софочке Толстой…
— Ай да сукин сын! — хлопает себя по колену Дмитрий.
— Погоди, главное впереди. Вскоре после свадьбы у нашего молодожена случился частичный паралич. Еле двигался, жил развалиной на квартире тещи в одном из Пречистенских переулков, требовал немалого ухода. Когда сиделкам стало совсем невмоготу, они прислали мне отчаянное письмо: помогите! Я ответил телеграммой: «Давайте его сюда!» Толстые договорились в чехословацком представительстве в Москве, что один из дипкурьеров сопроводит больного во Францию. Все шло нормально, его погрузили на поезд, во время часовой остановки в Варшаве дипкурьер ненадолго отлучился, а когда вернулся, в купе Сухотина не обнаружил…
— Мама родная!
— Веселенький номер, ага! До самого отправления ошарашенный дипкурьер бегал в окрестностях вокзала — беглеца и след простыл. Что делать? — поехал дальше. А Сухотин в сумеречном состоянии бродил в это самое время по Варшаве, пока не упал на улице. Его подобрали, приняв вначале за пьяного, потом отвезли в больницу. Подлечили, перевезли по моему ходатайству и за мой счет в Париж. Живет сейчас в доме призрения в Орли… Ирина изредка у нас бывает, мы ей помогаем, видеть бывшего мужа категорически отказывается…
Помолчали, выпили.
— Жизнь-жестянка. О Пуришкевиче слышал?
