В каталоге выставки она значилась как уникальная, каковой и была на самом деле, история ее сохранилась в семейных преданиях, была предметом изучения специалистов. Выловлена была в середине шестнадцатого века чернокожим невольником на расположенных в Панамском заливе Жемчужных островах, называлась «Блуждающая жемчужина» («La Peregrina» по-испански), принадлежала некогда испанской короне, фигурировала на двух портретах Веласкеса, изобразившего в парадном уборе супругу испанского короля Филиппа Второго Марию Тюдор. В Россию попала сложным путем, через множество рук. Продана была неким французским торговцем племяннице князя Потемкина, княгине Татьяне, вышедшей вскоре замуж за знаменитого своим богатством помещика Николая Юсупова. Дарилась по наследству — невестке Зинаиде Ивановне Нарышкиной, супруге последнего Юсупова по мужской линии, Николая Борисовича, фрейлине Татьяне Александровне Рибопьери, от нее, наконец, к младшей дочери Николая Борисовича красавице Зинаиде.
Вышел, однако, курьез: на выставке в залах Музея Виктории и Альберта на Гроумвил-стрит оказалось две «Блуждающие жемчужины» — матушкина и привезенная из Белфаста губернатором Северной Ирландии, третьим герцогом Аберкорном Джеймсом Альбертом Эдвардом семейная реликвия рода Гамильтонов — очень похожая по форме и цвету на их собственную, но вдвое крупнее. Он сходил любопытства ради в библиотеку Британского музея, полистал ювелирные справочники. Их «пелегрина» и «перегрина» Гамильтонов имели схожие истории, какая в самом деле принадлежала Марии Тюдор, можно было только гадать.
«Считайте, князь, — сказал, обращаясь к нему на торжественном обеде по случаю окончания выставки, герцог, — что морские сокровища двух наших семей некоторым образом нас породнили».
«Отлично! — воскликнул он с бокалом в руке. — В таком случае я буду называть тебя на «ты». Твое здоровье, Джеймс!»
«Твое здоровье, Феликс!» — расхохотался в ответ герцог.
Вернулись они домой под звуки мендельсоновского марша: учившаяся в Италии дочь телеграфировала из Рима, что собирается замуж за графа Николая Шереметева и намерена приехать вскоре с женихом за родительским благословением.
— Дочь невеста, а? — качал он в изумлении головой. — Дожили, мать, — обнял за плечи жену.
Ира счастливо всхлипывала у него на плече.
Выбор дочери они одобряли: фамилия Шереметьевых говорила сама за себя, Николай при знакомстве произвел хорошее впечатление: приятной наружности, воспитанный, намерен сделать деловую карьеру.
«Теперь можно спокойно умереть», — отозвалась на новость матушка.
Состояние ее месяц от месяца ухудшалось. Не вставала с постели, отказывалась от пищи, ходивший за ней врач разводил руками: медицина в подобных случаях бессильна, мы не боги. Держать ее во флигеле, по соседству с окончательно спятившей мадам Хуби, от которой сбежал муж, было неразумно, жена шурина Гаврилы предложила им меблированную комнату в опекаемом ею доме престарелых в пригороде Севр Савиньон. Мать долго сопротивлялась переезду, сдалась с трудом. Он перевез с камердинером на новое место ее скарб, привел в порядок комнату, вернулся, чтобы ее забрать. Представшая его глазам картина помнилась ему до конца дней: одетая, она сидела посреди пустой спальни на стуле, смотрела отрешенно в пол. По пути не промолвила ни слова. Вошла в новое обиталище, увидела на подоконнике любимые свои цветы, горестно разрыдалась.
Зимой у нее случился гайморит, принявший тяжелую форму, последовала опасная для ее возраста и состояния здоровья операция — она слабела на глазах, впала в беспамятство. Умерла на рассвете двадцать четвертого ноября, упокоилась на русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, среди раскинувшихся вокруг пшеничных полей и березовых дубрав.
Год выдался тяжелым, несчастливым. У жениха дочери обнаружился туберкулез, свадьбу пришлось отложить, молодой граф уехал лечиться в Швейцарию, Ирэна порывалась последовать за ним, кричала с рыданиями, чтобы ее отпустили. Они с женой стояли на своем: видеться молодым пока не следует, согласие на брак они дадут только по заключении докторов о полном выздоровлении Николая. Ждать пришлось почти два года, пока лечивший юношу доктор Шеллер не прислал им из Лозанны подробное письмо с подписями представительного консилиума: больной окончательно поправился. В июне тридцать восьмого года они поехали со свадебными подарками в Рим, где жили родители будущего зятя. Здесь, в русском храме святителя Николая Чудотворца, состоялось скромное венчание уходившего от них в самостоятельную жизнь любимого чада.
— Что-то немыслимое! Немцы оккупировали Австрию! Ты слышишь, Феля?
— Слышу.
Он собирал на веранде удочки, настроился посидеть с утра на бережку пруда, порыбачить.
— Этого следовало ожидать. В сущности, это одна и та же страна.
— Господи, когда его, наконец, остановят! Это чудовище.
— Дай бог, остановят. Я буду на старом месте, — целует он жену. — Приходи, родная, одному мне будет скучно. Возьми краски, порисуешь. Не забудь только надеть шляпу, сегодня сильно печет.
