В расположенной на окраине садов Тюильри галерее «Же-де-Пом» немцы хранили произведения искусства, конфискованные у депортированных в транзитный лагерь Дранси под Парижем французских евреев. Проводили время от времени аукционы по их продаже. Все было организовано таким образом, чтобы выкупленные под номерами лоты выглядели юридически законными: платежи осуществлялись во французской валюте, проценты от продаж шли французскому правительству в Виши и в специально созданный Фонд помощи детям французских солдат, погибших на войне.
Он был завсегдатаем продаж в «Же-де-Пом», знаком с бывавшими здесь директором Лувра Жаком Жожаром, руководителем оккупационного отдела по защите художественных ценностей графом Вольфом Меттернихом, искусствоведом, офицером «СС» Германом Буньесом. Знал многое из того, чего не знали рядовые покупатели. Что на одном из аукционов Лувр приобрел сорок девять великолепных полотен из коллекции сидевшего в концлагере еврея-богача Шлосса, за которые должен был перечислить устроителям двадцать миллионов франков и так и не заплатил ни гроша. Что акция эта была лично санкционирована Гитлером, скромно согласившимся забрать для собственного «Музея Фюрера» в Линце остатки — двести шестьдесят две картины, за которые честно заплатил пятьдесят миллионов. Что работами художников, чье творчество нацисты именовали «дегенеративным искусством», они, тем не менее, торговали в оккупированных странах Европы, а непроданные полотна Пабло Пикассо и Сальвадора Дали сожгли в сорок втором году на кострах во дворе «Же-де-Пом»…
Приходило временами в голову: насколько морально мое общение с этой публикой? Гитлер не мой кумир, насаждаемый им нацистский порядок омерзителен… Евреи, то, как с ними поступают. Никогда их не любил. Роль их в российской жизни была губительной, революции и войны случались по их милости. И все же. Метить наклейками с шестиконечной желтой звездой, как это делают с обитателями еврейского квартала Морэ, гнать без суда и следствия из-за одной только принадлежности к иудейской расе в концлагеря подло, бесчеловечно.
— Я над схваткой, Ируша, — говорил жене. — Не стану, подобно старой шлюхе Шанель, сотрудничать с гестапо, брать на себя, как она, поручения нацистов. Но и в маки не пойду, я не воин. Хочу просто жить. Дышать, смотреть на солнце, нюхать цветы, любить близких мне людей. Ходить в оперу, покупать картины. Мне шестой десяток. Я внучку хочу в колясочке покатать в Люксембургском саду!
Лучшая из новостей, которую они получили за годы войны: Бэби родила в Риме, где жила с мужем, девочку, названную в честь тещи Ксенией.
— Мы с тобой дедушка и бабушка, радость моя!
— Мечтала об этом всю жизнь, — утирала она платком глаза.
Шла весна сорок четвертого года, режиму оккупации, похоже, приходил конец. Немцы терпели одно поражение за другим, откатывались под натиском советских войск на запад. Летом произошла долгожданная высадка союзных войск в Нормандии, русские и американцы встретились на Эльбе. В экстренном выпуске радионовостей «Свободной Франции» сообщалось: на Гитлера совершено покушение, фюрер чудом уцелел, видные нацисты бегут из рейхсканцелярии. Русские армии неудержимо приближались к Берлину.
Оккупационный гарнизон Парижа был в панике. Чуя близкий конец, боши запустили на полную мощность машину террора. По улицам провозили на грузовиках все новые и новые группы арестованных, вновь начались повальные аресты русских эмигрантов. В одну из ночей арестовали жившего в маленькой гостинице на Монмартре шурина Андрея, заключили в городскую тюрьму. Многих забирали по второму разу после освобождения из концлагерей и тюрем, предъявляли стандартное обвинение: «шпионаж и диверсионная деятельность в пользу врага», в течение суток выносили смертный приговор.
В городе не переставая звучали сирены. В душераздирающую какофонию включался нараставший над головами рев авиационных моторов: город бомбила авиация союзников. Прятавшихся в подвалах, под мостами, в наспех вырытых во дворах траншеях людей волновал вопрос: будут немцы обороняться, предстоят или нет уличные бои?
Утром двадцать второго августа, воспользовавшись затишьем, он взобрался с биноклем на крышу дома в Отейль, где они жили в последние месяцы.
— Ирка, они уходят! — закричал.
По улицам двигались автомашины с пехотой, с соседних крыш, из подъездов домов по ним стреляли. В окуляр бинокля он разглядел: в сторону церкви Святой Терезии Лизьесской бегут несколько штатских мужчин, приседают на ходу, дают очереди из автоматов.
Вечером того же дня услышали по радио: части освободительной армии на окраине Парижа, фашистский гарнизон генерала Шолтица капитулировал на Монпарнасском вокзале. На следующий день мимо их дома прошла одна из колонн блиндированной дивизии маршала Леклерка. Звонили колокола, люди высыпали на улицы, поздравляли, обнимали друг друга, солдатам бросали цветы, угощали шампанским, слышалось отовсюду пение «Марсельезы».
