Париж ликовал. Приветствуемый праздничной толпой, прошел пешком, направляясь в Ратушу, высокий как жердь генерал де Голль, возглавлявший французское правительство в изгнании, прокатили по свежевымытой эспланаде Елисейских Полей колонны «студебеккеров» и «фордов» с американскими пехотинцами, посылавшими воздушные поцелуи хорошеньким парижанкам. Над Эйфелевой башней поднялся, грузно раскачиваясь на ветру, пузатый воздушный шар с сине-бело-красным флагом.
Мир, господа! Дождались!
— Ужас, не могу!
— Что с тобой?
— Он повесился, Феля!
— Кто?
— Фуриньер… — у нее трясутся руки. — Посмотри… в саду.
Возле дома соседа толпятся зеваки, приехала полиция. Санитары выносят из дверей носилки, из-под простыни торчат ноги в полосатых носках.
— Чертов коллабо! — чей-то голос вслед. — Сдрейфил!
День испорчен, у Иры разыгралась мигрень, скачки в Лоншане на приз «Триумфальной арки», куда он собирался пойти с Бони де Кастелланом, отменяются.
Французы осатанели, что-то невообразимое! Все, оказывается, ненавидели оккупантов и их пособников, жаждали крови. Устраивают, не дожидаясь судебных разбирательств, уличные самосуды над «коллабо»: забивают палками и камнями, топят в водоемах, сжигают заживо в запертых жилищах. На особом счету женщины, которых презрительно именуют «подстилками для бошей». В годы оккупации на стенах парижских домов появлялись печатавшиеся в подпольных типографиях листовки: «Француженки, которые отдаются немцам, будут пострижены наголо. Мы напишем вам на спине: «Продались немцам!» Когда юные француженки продают свое тело гестаповцам или фашистским милиционерам, они продают кровь и душу своих французских соотечественников. Будущие жены и матери, они обязаны сохранять свою чистоту во имя любви к родине».
С первых дней освобождения угроза начала приводиться в жизнь. Толпы разъяренных парижан врывались в дома, где жили осквернившие себя связью с оккупантами «горизонтальные коллаборационистки». Вели на городские площади, стригли наголо, срывали одежды, гнали под крики и улюлюканье по улицам. Он увидел однажды, проходя по площади Пигаль: возбужденная толпа сопровождает в сторону «Мулен Руж» обнаженную по пояс молодую женщину с намалеванной свастикой на лбу. Женщина уворачивалась от сыпавшихся ударов, повернулась на миг в его сторону, он вздрогнул: бог мой, неужели Валери?..
С покойным Фуриньером он был шапочно знаком, перекидывались при встрече парой слов: погода, цены на рынке, газетные новости. Тот служил старшим аджюденом в «народной милиции», получил накануне самоубийства повестку в суд. Мелкая сошка, вряд ли играл какую-то серьезную роль, а вот поди ж ты: подпал под спешно принятый Консультативной Ассамблеей закон сорок четвертого года устанавливавший ответственность — в каких бы то ни было формах — за сотрудничество с оккупантами.
Было неспокойно на душе: черт их знает, все может случиться. Загребут под горячую руку как «коллабо», попробуй отвертеться. Был знаком с видными нацистами, посещал их официальные мероприятия, званые вечера, присутствовал двадцатого апреля сорок второго года с женой на устроенном военным губернатором Парижа фон Холтицем торжественном обеде в отеле «Морис» по случаю дня рождения фюрера. Вполне достаточно, чтобы упекли за решетку.
В газетах что ни день — столбцы судебных приговоров видным коллаборационистам. Маршал Петэн — к расстрелу, главный комиссар по делам евреев Луи Доркер де Пеллепуа, представитель правительства Виши при германском оккупационном командовании Фернан де Бринон, председатель государственного комитета французской прессы Жан Люшер, организатор «народной милиции» Жозеф Дарнан, радиотрепло Жан Эроль-Паки — к расстрелу. Тысячи приговоренных к различным срокам заключения, среди которых потаскуха Коко Шанель, драпанувшая от греха подальше с немцем-любовником, бароном Хансом Гюнтером фон Динклаге, в Швейцарию.
Может, и им на время уехать? — приходила мысль. Только куда, скажите на милость? Война еще бушует кругом…
В сорок девятом году страсти, слава богу, улеглись, президент Франции Шарль де Голль решил, что хватит делить французов на героев и предателей: единство нации дороже. Суды над коллаборационистами прекратились, в пятьдесят третьем осужденным объявили амнистию, упоминать об их сотрудничестве с оккупантами строго запрещалось. Позорные страницы капитуляции перед врагом из французской истории были вырваны, осталось только героическое прошлое.
— Мое почтение, Луиза!
— Мсье князь, доброе утро!
Дворничиха Луиза Дюсимтьер. Остановилась посреди двора, опершись на метлу, чувствуется по выражению лица, что хочет поделиться какой-то сногсшибательной новостью. Машина врезалась в витрину соседнего магазина на жуткой скорости, не сегодня-завтра начнут сносить, наконец, Эйфелеву башню. Краснощекая, востроглазая, подвижная, несмотря на преклонный возраст: все окрестные дворы переметет, все лестницы перемоет, цветы в палисаднике польет, все новости перескажет.
