— Бросьте, — пробормотала она, чуть улыбаясь. Но руку не убрала.
Мы стояли в полумраке, и эта короткая пауза оказалась тёплой. Не требующей продолжения.
— Вы ведь знаете, что красивы, — тихо сказал я, глядя, как на лице Виктории чуть меняется выражение. Она вздрогнула от того, что я произнёс это вслух. — На вас оборачиваются мужчины.
— Василий Михайлович, — тихо ответила она, чуть насмешливо, чуть неуверенно, — я не из тех девиц, которые вдохновляют на подвиги.
Я покачал головой, не отводя взгляда.
— Странно, что вы не замечаете очевидного. Думайте обо мне что угодно. Быть может, я хотел произвести на вас впечатление. Хотел показаться… героем. Всё к этому сводится.
Виктория чуть нахмурилась, словно собиралась что-то сказать, но передумала. И вдруг шагнула ближе, чтобы крепко обнять. В этом не было лишней нежности. Не было жалости или игры.
— Не надо казаться, — прошептала она. — Просто оставайтесь собой.
И прежде чем я успел ответить, она отступила на шаг назад. Обошла меня, толкнула дверь и, уже с порога, будто между делом, сказала:
— Я обещала вам ужин.
Я покачал головой. Силы таяли с каждой минутой, и я боялся, что если останусь на ужин, то просто расклеюсь прямо в гостиной. Покажу себя таким, каким никто не должен меня видеть — уставшим, уязвимым, слишком живым.
Но больше всего я боялся, что Виктория это заметит. Что решит вмешаться, спасти, подставить плечо. И ещё я знал, что в этом состоянии могу потянуться к ней. А потом она мне это не простит. Или, что хуже, простит. И все станет слишком сложным.
— Мне надо кое-что доделать. Ужин отменяется, — не оборачиваясь бросил я.
И стал подниматься, стараясь не показывать, как мне тяжело. Как сильно я хотел остаться.
Я вошел в свою комнату и тихо запер за собой дверь. Только тогда позволил себе выдохнуть.
Повесил пиджак на спинку кресла, сел на край кровати. Несколько секунд просто не двигался, глядя в пол. Мысли плавно, без спешки, тянулись одна за другой. В голове всё ещё крутились украденные воспоминания. Нечеткие, будто сквозь туман, но упрямо не отпускающие.
Я мог бы вернуться в них, чтобы попробовать нащупать новые нити, зацепки, детали, что могли ускользнуть в первый раз. Но стоило подумать об этом, как перед внутренним взором сразу всплыла фигура в фиолетовой рясе, который смотрел прямо на меня.
Я провёл пальцами по переносице. Человек в бледной маске, потом этот. Слишком много чужих лиц.
— Как у них это получается… — тихо пробормотал я и лёг, почувствовав, как всё тело отзывается на это движение облегчением. Простыни были чуть прохладными, но это только добавляло уюта. Подушка, словно знала, как лечь под голову, чтобы поддержать ее. И я не заметил, как провалился в сон.
Я снова оказался в комнате на втором этаже. Всё было привычно: деревянные панели, окно с плотными шторами, стол у стены. И человек в белой маске, который сидел в кресле, будто ждал меня.
— Доброй ночи, Василий Михайлович, — сказал он спокойно.
— В последнее время я вижу вас всё чаще, — отозвался я, не скрывая усталости.
Он слегка развёл руками, как бы показывая: так вышло, никто не виноват.
Я покосился на картину, висевшую за спиной гостя. Холст был чуть потемневшим, будто от времени, но изображение оставалось чётким. На картине был изображен парень в поношенной, местами рваной одежде. Он стоял на крыльце какого-то деревенского дома, босой, пыльный, будто пришёл издалека. В дверях его встречал седой старик с доброй, почти ласковой улыбкой. Лицо у него было мягкое, открытое, но в глазах его таилось что-то тревожное. Едва заметный блеск, будто от пламени.
Правую руку старик держал за спиной. А у ног его терся крупный, лоснящийся чёрный кот, который с интересом смотрел в сторону парня.
Полотно было написано с поразительной точностью. Каждый штрих был на своем месте. Даже складки одежды и следы пыли на ступенях крыльца. Всё выглядело так, будто художник не выдумал эту сцену, а просто перенёс её откуда-то, где всё это уже случилось.
Я почувствовал, как внутри скребёт лёгкая тревога. Без видимой причины — просто что-то в этом изображении вызывало беспокойство.
— Отличная работа, не правда ли? — произнёс незнакомец, заметив мой интерес к картине.
Я кивнул:
— Интересно исполнено. Очень живо. Будто сейчас что-то произойдёт.
Человек в маске лукаво усмехнулся, едва заметно:
— Исполнение здесь вторично. Главное — это смысл. А он, я думаю, вам уже вполне понятен, Василий Михайлович.
Незнакомец чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто пытался считать ответ ещё до того, как я открою рот. Как наставник, знающий, что ученик уже всё понял, просто пока не решается сказать вслух.
Я не сразу ответил. Посмотрел на застывшую в картине сцену: пыльного путника и улыбающегося старика, у которого за спиной всё ещё оставалась неясная, но ощутимая угроза.
— Я знаю только одно, — сказал я тихо, почти для себя. — Хозяин дома лжёт путнику.
— И как вы это определили? — поинтересовался собеседник, не меняя выражения лица.
