— Нет, — произнёс наконец. — Там были люди в рясах… ну, навроде тех, что носят жрецы. Белые, серые. Они что-то проповедовали, говорили про некую организацию. Всё это выглядело странно. Я тогда ещё подумал — смахивает на секту. Но, честно, внимания не обратил. Мало ли их сейчас развелось.
Он пожал плечами, взглянул в сторону, в угол кабинета.
— А вот фиолетовые рясы, — добавил он чуть тише, — не в чести в Империи. Насколько помню, ещё с давних времён… Это вроде как связано с ересью. И народ от них шарахается.
Я рассеянно кивнул, смотря в стол, но вслушиваясь. Голос у него стал более живой — в рассказе чувствовалось, что он говорит то, что действительно помнит, без выдумки, без желания оправдаться.
— Хорошо, — произнёс я ровно.
— Думаете, это что-то запретное? — с лёгкой тревогой в голосе спросил он, поднимая на меня взгляд.
Я улыбнулся — спокойно, почти по-домашнему. Без тени насмешки, просто чтобы сбить волну напряжения, которая снова начала подниматься в нём.
— Нет, просто уточнил, — сказал я, вкладывая в голос немного Спокойствия.
— Хорошо… — заторможенно произнёс он, но плечи его слегка опустились.
Я активировал плетение Ментальной преграды.
— Вспомните те события, — тихо произнёс я, — которые нужно… убрать.
Он кивнул. Закрыл глаза. Веки дрогнули, как у человека, входящего в сон. Я осторожно коснулся его руки. Но в ту же секунду передо мной распахнулся поток воспоминаний.
Сперва были звуки: ритмичная музыка, приглушённые голоса, гулкий смех. Потом — свет, мягкий и багровый. Роскошная гостиная одного из закрытых клубов: резной камин, винтажные абажуры, обивка кресел в пыльной бархатной зелени. Всё было чуть размытым, будто увиденным сквозь толстое стекло, пропитанное зельем.
На столе стояли бокалы. Вино в них было не совсем вином. Его цвет отливал медным и чем-то густым, почти живым. Там уже было зелье.
Из гостиной вело множество закрытых дверей. За каждой творилось… разное. Я не заглядывал внутрь, но память пациента уже запечатлела: шёпоты, всплески звуков, кто-то смеялся слишком громко. Кто-то плакал. И всё это было под эйфорией, в которой границы между «можно» и «опасно» почти не ощущались.
На стенах были развешаны картины, и я замер, вглядываясь в рисунки.
Они не были нарисованы нарочито небрежно, грубыми мазками. Наоборот, художник рисовал с такой аккуратностью, словно бы хотел получить шедевр. Совершенство. На одной из картин был изображён пир. Богато накрытый стол, женщины обернутые в ткани, мужчины в масках. Кто-то смеялся, кто-то склонялся к уху другого. Но всё было… неестественно. Лица казались чуть длинными, руки вытягивались дальше, чем должны быть. Я присмотрелся, и заметил странные, изломанные тени, которые словно бы подкрадывались к пирующим. Но те были слишком увлечены трапезой.
На другой картине была изображена сцена исповеди. Жрец в фиолетовой рясе склонился к женщине в белом, которая закрыла лицо ладонями. В глазах монаха, который склонился над женщиной, чтобы отпустить грехи, читалась не жалость, а голод. А за спиной монаха было изображено высокое окно, из которого лился не свет, а фиолетовая мгла.
Была и абстрактная композиция: вихрь тел, переплетённых в экстазе и боли. Без лиц, без пола, без времени. Только изгибы и изгибы, закрученные в один узел. Казалось, если приглядеться, можно услышать стоны. Кто-то, возможно, и слышал.
Последняя, у двери, была почти невинной. Маленький мальчик с яблоком в руках. Но его тень была вытянута, с раздвоённым черепом, стояла в другой позе.
Картины завораживали, словно манили.
А ещё… в зале играла музыка. Она не лезла в уши, не требовала внимания — просто была. Настолько тонкая, что сливалась с пульсом.
Я невольно замер. Мелодия текла, как тёплая вода. Неспешно, обволакивающе. Ни одного фальшивого звука. Идеальное сопровождение. Неизвестная симфония, без имени, без автора, но с точно выверенным действием. Она будто знала, в каком месте ослабить, где сделать паузу. Не музыка — ловушка. Казалось, она вплетается в мысли. Обнимает мягко, но настойчиво. Стирает границу между «здесь» и «там», между тем, кто ты есть, и тем, кого из тебя хотят сделать.
Я с усилием мотнул головой, отгоняя наваждение. Морок рассыпался не сразу — прилипчивый, тягучий, как сон, который не отпускает. Вдохнул чуть глубже, чтобы зацепиться за реальность, и начал оглядываться.
Музыкантов не было. Ни рояля, ни скрипки, ни колонок. Просто звук. И это пугало сильнее, чем если бы здесь стоял целый оркестр.
Я сделал неуклюжий шаг и в тот же момент увидел его.
Человек в фиолетовой рясе двигался сквозь зал. Его фигура была чуть ниже, чем я запомнил, но сама походка — всё та же. Неспешная, но уверенная. От него тянулись тонкие, почти невидимые щупальца. Они ползли к гостям, обвивали плечи, замирали на груди. Люди сидели тихо, с улыбками, полуоткрытыми глазами. Спокойные. Счастливые. Пустые.
Я замер. А он вдруг остановился. Медленно повернулся в мою сторону, словно почувствовал, что его видят. И я ощутил его взгляд из-под капюшона. И мгновенно разорвал плетение.
