В это время Ян продолжал терять свой панцирь, обволакиваемый её взорами и отваливающийся полупереваренными кусками. Он ужасался — откуда в ней столько едкости? Зато стал обретать подвижность и как только смог повести торсом в сторону юницы, она вдруг сама расстелилась ему под ноги, видно, в задоре иссякли силы. «Укоренить бы её, чтоб не встала. Пустить корешок, осилить там, где поболее накоплено складочек, корочек, перепоночек, глядишь, избыток сил, надёжно упаковавшись, и полезет во все стороны слепыми, тупыми корешками. А на пустую голову не стоит тратить сил — обратно нагишом, голыми взглядами выскочат и меня же прицельно будут буравить и бесстыдствовать.» Ян шагнул несколько раз, пробуя осилить пепелинки во впадинках под ногами. Пепелинки хрустели пепельными позвоночниками, розовели, вмятый во впадинку ветерок зачерпнул их целый рой, подкинул вслед исчезнувшему соприкосновению. Ринувшись было за Яном, они тут же забыли о боли и о нём, захороводив свои дела. Это очень напоминало дырявое шапито с обуреваемым куполом. Тёмный воздух морщинился трапециями, чумазые прыгуны обламывали чужие плечи, которые, подёргиваясь, сами становились особыми пепелинками. В клоунском теннисе клоуны отражали ревнивые взгляды друг друга, вбивая в них головами-ракетками тяжесть ударов и наливая кровью и резиновым упрямством, пока незаконнорожденный таким образом пупсик, топорща траекторию, с писком не шлёпался им под ноги живой укоризной. Фокусник тряс головой, как погремушкой, так, что она отвалилась и катилась, выпрастывая конечности девицы-ассистентки. Та, сыплясь золой, выхватила у клоунов пищащую укоризну и швырнула в оставшуюся без головы пирамидку чёрной маговой мантии. Пупсик протыкает в чёрной пирамидке яркую дырку и через мгновение вылетает обратно, делая рядом другую дырку и таща за собой тлеющий серпантин мозговых или кишечных шарлатанных извилин. Меж дырок вырастает удивлённый нос, фыркает в сторону Яна и тут распалённые прожилки вытягиваются из всех артистов и собираются в одну искорку. Та медленно гаснет над мёртвоопавшей золой. Над впадинками от других яновых шагов тоже вздымались облачка. В большинстве также был цирк, другие казались самостоятельными существами, успевали начеркать заборности на убирающихся подошвах, сами двигались, оставляли следы, из которых образовались создания помельче и поневзрачнее, быстро падающие в немочь и всё кончалось неподвижной кучкой из обморочно-холодеющей золы. Освобождённое же тепло возносилось к светлым линиям горизонта, тот щурился и собирался во влекущую дымку глаз юницы Черенковой, которая успела подняться и грациозно и выжидательно опиралась на снисходительное наблюдение за Яном. Он отвёл смущённый взор в сторону, тот по дороге спутался с томно-пощипывающей линией черенкового зрения и намиражил каких-то безглазых и беспупых девиц лунного оттенка.
Томное пощипывание, как позывные, почувствовал углубившийся в Яна старый взгляд-ветеран Черенковой, по инвалидности служивший внутренним голосом:
«Пользуйся моим советом», — настырно бубнил голос мягкими культями, — «пока я ещё в тебе и ты сам не разлетелся тёплыми комками. Глотни из горсти!» Ян давно чувствовал тяжесть в руках, будто перетекал в ладони, как циркач, встающий вверх тормашками. Слепил горсть, она действительно быстро и тяжело наполнилась и, когда Ян разжал ладонь, из неё ничего не пролилось, но удержалось в мятой чашечке из выпавшего корочкой осадка.
«Царственный напиток. Хлебни и сразу воцаришься. Смоешь из своего тела всю дольнюю примесь. Останется полнокровный ангельский абрис. А так всю его возвышенную начинку потеряешь. Она тебе однажды даётся, а броуновские элементы растаскивают её постепенно и бегут в низменный мир, чтобы самим там поцарствовать.
