Я бегаю в институте за грациозной студенткой боттичелиевого типа и пухлыми губами, похожей на выбеленную Азеб. Сам институт напоминает сталинский отель с огромными коридорами и пустыми лестницами. Девица мечется, пытается увильнуть, забивается в углы, я же смеюсь над ней и хлопаю по ушам. Но вот из кармана у неё выпадает желтый резиновый шарик, а сама она отключается. Приходят какие-то ребята- студенты и уносят её в кабинет. Я же страшно пугаюсь, заглядываю через головы, вижу её ноги в ботиночках и переживаю, в обмороке ли она, или что похуже. Господи, лишь бы живая! Все отхлынули, она бледная, красивая как панночка, я беру её за руки и молюсь, лишь бы живая! А рядом прыгает этот шарик, продолжает прыгать! Тук-тук, тук-тук! Наконец она открывает глаза и смотрит на меня! Слава Богу! Я вскакиваю, бегу прочь, а за мной прыгает этот шарик, по коридорам, по лестницам, вниз, тук-тук, тук-тук!
А шарик стучит всё сильнее, отбивает куски штукатурки, крошится пол, наконец сыпятся межэтажные перекрытия, оседает облако пыли и видно, что остались лишь арматурные решётки между несущими балками, стены и полы из решёток, комнаты-клетки нагромождены друг на дружку, в них цинковая мебель, трясущаяся на арматуре, Азеб-Беатриче сидит на таком ящике, с какой-то надписью, на верхнем этаже, на лестничной площадке и вдруг со звоном начинает рушиться вниз по железным ступеням.
Это настоящая, эфиопская Азеб грохнула железным чайником.
***
Утром Азеб насильно, почти за локоть, тянула Черенкову в институт — мимо хычового дома с тёмными окнами, где утонул босховый триптих Ада и Рая. Моросило. Черенкова смотрела на Азеб и думала, что тёмное лицо за каплями дождя со снегом напоминает лицо за смертной пеленой. Не выпуская локоть, на кафедру, в деканат. Когтистой ещё не было, а Викч уже сидел за столом, скрипел ручкой в формулярах. Ну что ж, вьюноша, сморщились страницы, как щёки той шаманки, что когда-то по строчкам буквенными ножками летала, курсивом гнулась, избежать закланья тщилась настырными перстами, заклинаний лепет в начетчика стоптать скороговорку. Теперь себе ты молишься. Лишь чёрные границы реестров долговых калечные напоминают ножки.
Викч совсем не удивился просительницам. Обе тяжело дышали, у обеих мокрые от дождя лица. Азеб подтолкнула Черенкову вперёд. Ну что вам этот папенькин сынок сдался. Викч встал, подошёл к Черенковой, смахнул с её лба тонкие, похожие на влажных змей, косицы: — Провинциалка. — Обернулся к Азеб: — Зачем ты мне эту дешёвку подсовываешь? — Викч взял Черенкову за плечо, довольно сильно сжал и, подведя к обитой волоком двери, вытолкнул её в предбанник: — Иди, посиди Горгоной среди других горгон на карнизе Спасской башни. — Затем задвинул задвижку и обернулся к эфиопке: — Ну что, Азеб Робсон-Васильчикова, когда должок отдавать будем?
Васильчикова посмотрела в окно: где они, спасительные ниточки?
Бумажное сердце под дождём распускается ревнивыми японскими бутонами, засыхающими под солнцем коркой папье- маше.
Вы когда-нибудь видели, как кожа свежего, влажного новорожденного, в первые же секунды после появления на свет от соприкосновения с кислородом теряет розовую окраску, темнеет, становится фиолетовой?
Вот так же и княжна Васильчикова, русалочья невеста Грозного, анабиозная жена огрова, как только друзья Сольмеке в Юмее вскрыли четырёсотлетний аквариумный саркофаг, потемнела на воздухе, приобрела эфиопские оттенки. Омыла офелию Сольмеке, вытерла насухо, одела, поднесла к устам зеркальце. Через несколько дней глубокого сна высохли жаберные щели, захрипело в горле и разверзла княжна карие очи — якорьки души, парящей в эмпиреях. Всем хороша проснувшаяся девушка, губы вздутые, грудь и попа упругие, и ноги много длинней, чем казалось в водяном преломлении Сверх-Огру, любителю коротколягих сулико, но — эфиопка. Продубил алхимический раствор нежную кожу, пропитал за прошедшие века пигментом, ставшим сумрачным при соприкосновении с воздухом.
И теперь смотрела княжна Васильчикова, удочерённая негром- альбиносом Робсоном, что был моложе её на триста семьдесят лет, в замызганные окна деканатской темницы. Нет ниточек спасительных из царства канатоходцев! Где они, беглецы от советского государства? Канатоходцы питаются голым светом, принимают его бессмертную натуру, а то, что было бессмертным, не рассеивается, но тянется, и если не хочешь таскать за собой своих червей, учись искусству ходить по канатам. Не возьмут наверх мальчика этого нескладного, конквистадора, жирафа изысканного, а если бы и взяли, не захочет он всю жизнь без прописки над Москвой болтаться, ибо внизу — первый постовой — цап! Как спасти его от Гиндукуша? Пойдет сейчас, отчисленный с волчьим билетом, документы выправлять — тут-то его за ушко да на призывной пункт!
