Придется другой метод применять, черепковский, надеюсь малой кровью обойтись, так интернатские красавы девственность сохраняют.
Викч уже развалился в своём кресле, вытянул ручку-указку и с отсутствующим видом постукивал по географической клеёнке на столе; Воланд — смотрится в океаны: я на свете всех милее, румяней, белее… Азеб подошла к шкафчику за его спиной, достала советский, с клопиным запахом, виски из Берёзки, набрала в рот из рюмки. Интересно, сколько раз целомудренная Черенкова в интернате щёки надувала, жарко, быстро и дезинфекционно, правда вместо диски конечно же водка была.
— А интересно, ты тоже, как та клофелинщица, меня в бурдюк обратишь? — спросил он ее и растаял от счастья. В червивый бурдюк Викч не превратился, так как в Васильчиковой не было мёртвого времени, срывающего с места все органические связи. Её анабиозно-девственное время было ангельским, когда каждый момент вмещает в себе вечность. Поэтому Викч просто переполнил сам себя, тысячам двойников, начавшим жить в нём двойниковые жизни, оказалось его мало, они растащили по паре викчевых частичек по своим жизням, частички не смогли удержаться вместе, несмотря на то что Викч изо всех сил цеплялся за каждую и, сопровождаемый опаянным криком Васильчиковой, он просочился сквозь ветхие монастырские перекрытия и лужицей впитался в землю. Васильчикова же, сломя голову, вылетела из деканата. По гулким, в фосфорном свете, кривым, скошенным пространствам скатилась на улицу и, обнаружив свежую лужицу под водосточной трубой, обезумела. Пошёл снежок, но не смог её охладить. Васильчиковы бездны так распалились от горя, что растопили Москву. Но всей топлёной Москвы не хватило на то, чтобы залить васильчиково горе и городские камни, песок и кирпичи взвесились в ней, слишком лёгкой, чтобы уйти под землю. Образовалось грязекаменное озеро, прикрытое архитектурной коркой московского ангела, Рюриковича. Уже подломленный позвоночник бывшего небожителя не выдержал, городское лицо его обывательски пало. Ему показалось, что он гробил черепную коробку собственной Арсенальной, кремлёвской башней, откуда выплеснулось распалённое месиво из потерявшей собранность Васильчиковой и городской грязи, впитавшей Викча, как снегурочку. Во время всей катавасии Черенкова, оседлав хилую трубу бубличной, пыталась улизнуть на ней в звёздное небо. Она и получила этот клистир в своё облезшее лилито-лунное место.
Романтическое пятно в ангельском, ставшим обывательским, мозгу набрякло настоящей городской грязью и тяжёлой луной поползло вниз по московскому небосклону. Небо высасывало из луны питательную для обывательского воображения лёгкость, белесоватые разводы, воздушные намёки на кристальные терема, в которых бывший небожитель хотел жить с Васильчиковой. Но жил с ней в его блистательных проектах сейчас чужак! Переливался с Азеб прозрачными стенами, перламутровыми зеркалами, янтарными комнатами. Влюблённый обыватель Васильчикову не устраивал, потому что ничего существенного в её содержание в таких трудновообразимых дворцах не вложил. Викч же выкладывался туда и душой и телом. Особой солидности воздушным постройкам это, правда, не добавило. Но зато, лишившись их небесной лёгкости, дразнящее обывателя лилито-лунное место сошло
