Вернее, это Викч, утерявший место комфортной жизни, кристаллизовался на кремлёвской башенной макушке распяленным рубином, каменея в жёстком васильчиковом излучении — княжна Васильчикова лучилась из всех его пор. Расплавленными глазами он смотрел окрест на рельефы лица ангела-рюриковича, в виде пасхальной чаши московской архитектуры впечатанные в царство червей. Сейчас, правда, когда царство эмигрировало в Подольск, Москва стала стрельчатой и лёгкой, прозрачной даже для звёздного света и напоминала корку безе, в пустоте под которой тускло мерцали сизые трубы метро. Почётный караул, печатавший шаг по кремлёвской мостовой, постоянно выбивал щерблёный булыжник, ухавший куда-то вниз, в опустошённое подземелье, вслед за гробами кремлёвского некрополя. Так что солдаты спотыкались и шли мягче, на бровях. Сквозь полые городские стены в рубиновых лучах кристальных амантов просвечивались москвичи. Множество после очистительной клизмы оказались с более-менее выпотрошенной нижней частью, киселившейся по полу, как мантия. Раньше её заполнял червяк. Оставшаяся же часть, заполненная человеком, всё равно легко пронизывалась звёздным светом, будто васильчиково тело снабжало горожан своими жилками. Выходя из людей, жилки света мертвели, провисали вниз, под архитектурную и асфальтовую корку, спутывались там в тусклый саван. Сверху Викчу казалось, что москвичи таскали под собой собственные бренные останки, единственно затемнённые для его звёздного света. Таких тёмных мест становилось всё больше. Они, словно гусеницы с листьев, вбирали светлые Васильчиковы жилки со всех углов, шуршали под полом, за стенами, заставляя своих владельцев стукаться о препятствия, однако верно приближаться к кремлёвской путеводной карле-звезде. Скоро на Красной площади появилась процессия демонстрантов-марионеток, ведомых собственным прошлым. «Виват карле — красной звезде всех жаждущих света!» Викчу стало боязно, что из Васильчиковой вытянут все жилы или, по крайней мере, она станет анемичной. С другой стороны, она надёжно охранялась викчевым кристаллическим панцирем. Но тут он заметил — проходя и сквозь его кристалл, некоторые васильчиовы жилки-лучики темнеют, мертвеют, тяжело тянутся куда-то вниз. Неужели и я, как и все другие москвичи, тоже таскаю своё отжитое в саване? И Викч содрогнулся и померк, словно на него самого была наброшена траурная пелена.
Это, впрочем, оказался тулуп монтёра, который поднялся к кремлевскому освещению. Это был Хыч, у которого Ян снял комнату, и который халявил оформителем у Викча на кафедре, перед тем как кануть сторожем в Московский метрополитен.
— Ты же работал в метро! — раззявился Викч на тулуп с фирменным знаком метрополитена. — Из подземной трубы — в главную трубу государства! В Кремль! К светочу! Карьера — земля и небо!
— Карьера, — закряхтел Хыч, — наружная вещь, декорация, ордена и прочие знаки убийств. Лишь в большом количестве они могут утянуть к подземным москвичам. Для нас, подпольных москвичей, Кремль — мозг костей, а не карьера. — Хыч постучал по рубину монтировкой.
Викч поморщился под тулупным духом. Конечно, со школьной скамьи он знал, что кремлёвская карьера ещё с Ивановых времён оказывалась кирпичным декором, который замуровывал выдающихся зодчих государственного костяка. Носителей государственной мощи. Традиция добавлять талантливых строителей в строительный раствор опор государства, по слухам, сохранилась и в сталинском метрополитене. До того, как Хыч накинул на Викча свой тулуп, он видел в собственном пронзительном звёздном свете тех из них, кто сумел выжить там, внутри стен. Эти внутристенные обитатели, правда, утеряли пигменты, подобно пещерным жителям, и стали малозаметны для наружных горожан.
