Но государство Сан-Сталино получилось опереточным. Москвичи лишь пародировали подданных, не пощадивших живота, живьём, актёрски реагируя на царские переживания, внедрённые в них как кол в двужильного, но верного боярина. И Викч, в стальной броне, не мог лечь костьми в зыбкой, нереальной стране, где были пародии на мертвецов, но не было их настоящих, замерших, крепящих к истории и территориям. Он находился вроде в театре, в разболтанной потёмкинской деревне, Москва едва фиксировалась воронками женщин и заплатками денежных гвоздей, вихлявших с закулисной стороны, как черви. Бледная Азеб тоже заплатила плату за вход, отстояв в очереди поклонников, сжимая в кулачке спасительную тюремную пилку — спасти Викча! Подпилить хычову цепь! Викч же и с ней вёл себя как истукан! Однако ну девушку зафиксировать не смог, хотя и разогрей в безуспешных потугах над скромной преградой не только сторожку, но и Арсенальную башню, так что разжижились медные жилы башенного герба, сердцем замершего в хыче, в его развенчанном прошлом, отжитое потекло в землю, переплетая её гнилой бахромой, и Викч начал жить, то есть стараться умертвить весь мир, заменить актёрскую индивидуальное и вольничавших москвичей кукольным амплуа — стылым мышечным спазмом, который пронимал Викча в тот или иной момент — и превратить горожан в его временные трупы и город вокруг них свить по формулам былых телодвижений, которые разматывались с Викча, как с клубка.
Так его отхожая плоть сплотила окружающую страну, сам же Викч утерял сплочённость и Азеб, раздавив пальчиками две капли испарины, в которую размякла стальная броня истуканских объятий, погладила по его растерянной руке и печально улыбнулась:
— Ну что ж, Виктор Иванович, прощай! Ничего ты для Яна не сделаешь! Прощай, козёл трусливый! — она закашлялась: — Я, ровесница сонной Офелии, триста лет в болоте плавала и не такою гадостью рот наполняла, — Васильчикова сплюнула: — Ты оборвал почти все светлые струнки, привязывавшие меня к городу и я улетаю отблеском! Чёрно-белой бабочкой! Моё отражение теперь сильнее притягивает! В мёртвом отражении я никого оживить не смогу, там Эвридика какая-нибудь как хочет свои дымчатые формы простирает. Здесь она у меня, там я у неё на побегушках! Что она захочет, то и буду подсвечивать! В Регенсбурге, самой северной точке на Дунае… Азеб пригорюнилась: — А уж как я за Москву цеплялась! Всеми душевными струнками! Такими психологиями их закручивала! В каждого москвича! Морскими узлами! Весь русский быт как железобетоном скреплялся! Девять миллионов морских узлов! А теперь только твой комочек в горле меня удерживает. — Она прикоснулась к его адамовому яблоку. — А Москва тебе досталась. — Азеб вздохнула. — Кроме тебя, я света Божьего не взвидела, вот тебе и досталась Москва. Мой свет из тебя немудрёным рецептом кишок выходит, усваивает что попадётся и всё делает похожим на предшествующего человека. Пока не размешаются город и человек. Теперь Москва ёжится, словно вместо железобетона простелена соломой, хворостом да венками. — Азеб кивнула на кучу венков в углу, принесённую отдававшими в сторожке честь москвичами. На куче храпел его освобождённый хыч. Он слез с башни и по старой художнической памяти принялся расписывать венки дубочками, золотыми буковками и пр. Рядом прикорнули и другие хычи, вповалку, как и мечталось. Вдруг художник на хворосте стал шевелиться, почуяв паленый запах — юбочка у Васильчиковой ещё тлела, помятая Сан-Сталино, как утюгом. Азеб вспорхнула:
— Ну, мне пора, сначала отдохнуть от всего этого, а потом в Шереметьево!
— Возьми меня с собой! — взмолился Викч.
Она оскалилась:
— Я в дом отдыха старых большевиков еду! А ты, боров, и так с трудом удерживаешься на поверхности этого мира — посмотри, какая гроздь хычей тебя грузит! И уж улететь они тебя теперь и подавно не пустят. Стал невыездным! Впрочем, — вздохнула Васильчикова: — и Шереметьево — яма, где свалены все «улетевшие» — хыч и верхач — отсюда только отражение мёртвое может улететь в край цветущих цитронов, а сам ты со своим мертвецом на родине остаёшься. — Хыч на хворосте хрюкнул и зло уставился на Азеб. Она бросила Викчу пилку и со всех ног кинулась прочь.
Ему не составило большого труда освободиться от цепи и выйти из Мавзолея. Хыч страшно ругался, но удержать не смел — у мёртвых только тонкая нервная связь с живыми.
Пришлось вновь поползти ему по пропаутиненным ходам под Викчем. Викч, впрочем, чувствовал гораздо большую тяжесть на душе — ведь к нему не один, как прежде, а великое множество хычей, весь Кремлёвский некрополь привязался. Пришлось им по пахать землю под ним так скученно, что она тряслась, Викч был как танк, и дома вокруг осыпали штукатурку,
