Дома эти, в центре города, были сейчас нежилыми — население демонстрировало на Красной площади, и из них по-конторски стрекотало: тра-та-та… Вещий город. Икса-секретарша. была где-то неподалёку, на Лубянке. Тра-та-та… Карликовое государство Викча оседало. Брусчатка на площади напомнила игру в шашки, где Мавзолей смотрит на Покровский собор: — эх, попасть бы мне в дамки.
Викч вытащил из кармана ручку-указку, постучал по клеенке. Вместе с ручкой вытащился гербовый конверт. Так… Азеб Робсон-Васильчикова… Отец её, Робсон, писал заявление… Признано… Разрешено… Действительно, не нужно ей в степь возвращаться, получит эфиопский паспорт, стипендия за границу, диаспора в европах. Викч вздохнул, потрогал адамово яблоко. Улетела, а последнюю жилу из меня не вытянула! Занозой от зазнобы свернулась.
Он снова вспомнил маринованный дождь, мокрые рельсы, мокрую живность. Сердце в капюшоне. Бегают собаки — замордованные люди, кошки — собаки китайской национальности. Троллейбусная шашлычница. Раньше здесь были лошади — собаки, попавшие в ад, теперь настенный Хемингуэей в свитере самоубийцы. Поймал я пулю на лету мне в лоб она летела в холодном пальцы все в поту чтоб пуля охладела а если все-таки тот пот вскипит, и кисть раздастся, что ж, буду, вскинув рот, там охлаждать пытаться.
Поэзия с большой дороги.
А была бы у меня любимая жена — высижу её да вылежу из пролежней да сбивок диванных.
Наскребу себе девочку в подворотне.
Буду долго месить её тело, надеясь сколотить в нем зародыш.
Та писклявая, цыплёнок с косичками, клофелинщица Черенкова, тоже, наверно, интернатским методом владеет. Мозг-поплавок. Поэтому такие девы временами принимают вертикальное положение. Половомойка. Женщины — плавные силуэты, волнительно облекающие половые зрелые мочала. У неё золотистый пушок, который даже сквозь полосатые чулки просвечивает. В Викче проснулся паноптикум. Пан-оптикум. У Пана, как известно, два… Иногда мне кажется, что у меня на теле, в разных местах, не только там, где положено, возникают, как почки, несколько пан-объектов. Любая эрогенная зона подобна третьему глазу.
Викч сразу заметил, что под матроской у неё ничего нет.
Забыть жизнь не на рельсе, в удавке, а в тюльпанных объятьях!
Жениться мне на ней что-ли, малолетке с исступленными выпуклостями. Взлохмаченный тюльпан.
И Викч решил пойти в общежитие. Снежило. Кто-то сверху утаптывал людей ватной ногой. Шёл снег по России… В северных морях снежные валы, проколотые светом. Рыбы, истончённые от холода, тоже состояли из шепчущего снега.
В общежитский двор вместе со снегом садилась гарь бубличной. Продымленный снеговик у парадного входа предупреждал ворону: — Я мутант! Та смело клевала его за морковь: — Я сама — летающая палочка Коха!
Черенковой дома не было.
Общество старых большевиков, в котором был восстановлен Робсон, выделило ему двухместную путевку в свой дом отдыха, которую он передал удочеренной Азеб. Васильчикова, давно желавшая загладить свою несдержанность по отношению к Амазонетте, взяла её с собой.
Я приехала в дом отдыха!
Отдохну от треволнений! Ну его, министрёныша. Гад. Вдобавок ещё с какой-то, с колпачком, закрутил. Азеб сказала, что ему теперь не помочь. Гиндукуш ему на пользу пойдёт (я так думаю). Как Пророченко пошёл. В Пророченко вообще что-то есть. Стихи пишет. Опять же предложение мне сделал. А у Пророченко ещё и московская прописка есть.
Здесь московская погода: утром — трус, вечером — мразь. Это не совсем Переделкино, но недалеко от него и очень похоже. У нас с Азеб две смежные комнаты (проходную дверь мы загородили шкафом). Но наши комнаты сообщаются через балкон и мы постоянно болтаем. Херувимчик. Я прямо влюбилась в неё! Наверно, я латентная лесбиянка, ха-ха. И я теперь ей нравлюсь. Она мне сказала, что у неё прям сердце ёкнуло, когда на следующий день после того пьяного случая увидела меня, я — чудо! Забыла сказать одну мелочь. У херувимчика начинает быть заметен животик! Мне во всяком случае. Будущий автобус. Ладно, маршрутка. Она — глубоко беременная, пять месяцев без копеек! А смуглым личиком стала смахивать на Аджани, оно припухло вьетнаминкой и совсем детское. А у меня — ноги как у 17-летней Аджани, я сравнивала по фото! Еле уместила их в ванную в номере, где учила иностранный язык. Метод погружения: — Каррамба, — удалось перевести пруссаку в голове резинового водолазика разговор венгерских фенов в ванне. Вода оказалась ржавая, наверное из сталинских ещё труб. А перед въездом в этот дом отдыха есть кладбище старых большевиков, на могилах стоят пирамидные обелиски, только вместо Озириса наверху пентаграмма, а на памятных табличках двойные даты — годы жизни и годы членства. И все заросло каким-то колючим ковылем, сухим сейчас. Нагулялась у холодного пруда. Полосы древесных отражений напоминали жабры рыбы, в которые вскоре вцепилась пятнистая ветряная кошка. Всё быстро стихло и под лунной удочкой на пескарью премудрость стала нырять одинокая выдра, оставляя на воде спасательные круги.
