— О нет, за танец, я точно извиняться не буду, синьорина Миранди! Потому что вам это тоже понравилось, — произнёс он весело и обернулся, а потом добавил уже серьёзно: — Элья, что я должен сказать, чтобы вы перестали злиться на меня за всё?
— Что бы вы ни сказали, это всё равно ничего не исправит! Из-за вас я оказалась здесь и сейчас…
— Ну, раз вы всё-таки оказались здесь и сейчас, то могли хотя бы иногда меня слушать…
— Если я буду вас слушать хотя бы иногда, то неизвестно где я окажусь завтра! — перебила она его.
— А где именно вы боитесь оказаться? — спросил он глядя на неё внимательно, и вопрос этот прозвучал как-то двусмысленно.
Закатное солнце пробило брешь в грозовых облаках и раскинуло над озером огромное коромысло радуги. Косой луч проник в пещеру, упав на землю прямо между Габриэль и Форстером, и вырвал их из серого сумрака пещеры.
И в это мгновенье, впервые с того момента, как его рука вырвала её из седла, Габриэль смогла отчётливо разглядеть Форстера. Солнечный луч осветил его фигуру: жутко грязные сапоги, с налипшей на них травой и глиной, и измазанные штаны…
Из-за падения с горы, видимо, зацепившись за куст или ветку, его рубашка лишилась половины пуговиц и на груди зияла огромная прореха, и Габриэль впервые увидела их… те самые шрамы от когтей льва…
И тут же вспомнила любимый рассказ синьора Грассо о том, как его жизнь спас друг, сразившись со львом голыми руками. Раньше она пропускала его мимо ушей, как и большинство рассказов о Бурдасе. Почти все они были украшены такими невероятными подробностями, что даже младенец понимал, что правды там на полсольдо, но дамы делали вид, что верили в это и восхищались, а мужчины делали вид, что верят в искренность их восхищения.
Но сейчас она видела эти шрамы воочию. Они шли от плеча вниз, наискосок, словно борозды от глубокого плуга. Наверное, острые когти порвали не только кожу, но и мышцы, а зашивать было некогда или некому, потому края срослись неровно, и было видно, что лев прошёлся лапой по груди мессира Форстера не один раз…
Из головы тут же вылетел и недавний страх, и обиды, и всё это ушло куда-то на задний план, потому что она так ярко представила Форстера сражающегося без оружия с огромным зверем, что просто не могла оторвать глаз от этих отметин…
Отец привозил из Бурдаса львиную шкуру, и она хорошо помнила размер когтей и зубов этого животного…
— Синьорина Миранди! Как же неприлично вы на меня смотрите! Воспитанной южанке не пристало так разглядывать полуголого мужчину… в подобных обстоятельствах, — усмехнулся Форстер, поправив на груди оторванный кусок рубашки, так чтобы придать себе приличный вид, и подмигнув, добавил лукаво. — Но если вам интересно, я могу совсем её снять…
Их взгляды пересеклись, но в его глазах не было насмешки…
— Мессир Форстер! Да вы просто…
Габриэль подхватила мокрую юбку и выскочила наружу.
Не просто стыдно, она готова была провалиться на месте, лишь бы только снова не смотреть ему в глаза.
Откуда-то появился мокрый и грязный Бруно, и бросился, виляя хвостом, сначала к Форстеру, потом — к Габриэль, подпрыгнул, пытаясь лизнуть её в лицо и, конечно же, вымазал грязными лапами и без того пришедшее в негодность платье.
— Бруно! Фу! Да перестань же! — воскликнула Габриэль, уворачиваясь от пса.
— Он очень рад, что вы живы, — сказал Форстер, выходя следом из пещеры. — Бруно, хватит приставать к даме — она не любит таких настойчивых ухажёров! Нам предстоит ещё найти лошадей, вот и занялся бы этим. Если мы их вообще найдём! А то придётся нам всем идти пешком в Волхард.
Только сейчас Габриэль поняла, что это не просто неприлично…
В Алерте подобное происшествие погубило бы её репутацию навсегда. Поехать верхом одной в незнакомый город и остаться наедине с мужчиной в таком… странном месте, при таких необычных обстоятельствах, в темноте, в пещере… прийти растрёпанной, мокрой и грязной, в изодранном платье… Да ещё и у Форстера такой вид в этой рубашке, что…
Такое ей никогда не простят. Подобную ситуацию может спасти только то, что мужчина тут же сделает предложение на которое нужно непременно ответить согласием, но и то, светские сплетницы ещё долго буду вспоминать такой пикантный эпизод. И уж, конечно, она навсегда останется той, которая…
И эта мысль сразила её наповал.
Она повернулась, и глядя себе под ноги, произнесла дрожащим голосом:
— Мессир Форстер, я могу попросить вас кое о чём?
— Конечно! О чём угодно, синьорина Миранди!
— Я… Вы…
Слова никак не шли с языка, и не было сил посмотреть ему в лицо.
— Мы не могли бы прийти в Волхард порознь? — спросила она, наконец, едва слышно.
