— Это правда? — спросила глухим голосом.
— Помолвка вашей кузины? — спросил синьор Грассо, глядя на обведённое чернилами объявление.
— Нет… то, что ниже.
И по лицу синьора Грассо она поняла — это правда. Даже хуже. По его виноватому виду она поняла ещё и другое — синьор Грассо знал о помолвке всё это время, с того самого момента, как приехал сюда. Теперь ей внезапно понятны стали взгляды, которыми всё время смотрели на неё он и сестра Форстера. А ей казалось, что это осуждение…
Нет, это было понимание, вина и стыд.
— Вы знали, да? — и это был даже не вопрос, а скорее утверждение.
Синьор Грассо наклонился, подобрал письма, а затем, отодвинув стул, сел рядом.
— Послушайте, Габриэль, — произнёс он тихо, оглянувшись на дверь, и положив письма рядом с её рукой, — мы можем поговорить с вами, как взрослые люди?
Она посмотрела на него устало и обречённо.
— О чём тут говорить?
— Вы должны кое-что знать…
Она рассеянно слушала его рассказ о том, что произошло на свадьбе прошлой осенью, о том, почему Форстер сделал ей предложение, и о той сделке, что он позже заключил с герцогом Таливерда. О трауре по его матери и положенных приличиями полгода, на которые отложили объявление о помолвке.
И фраза Форстера, сказанная в тот день, когда они впервые встретились в Алерте, теперь обрела для Габриэль понятный и горький смысл.
— Если он откажется от этой женитьбы, он потеряет Волхард. А, может, и не только. Вы знаете, почему герцога Таливерда зовут вепрем? Чиньяле очень обидчив, он не простит Алексу, если тот расторгнет помолвку. Ради Форстера герцог тянул с принятием закона, и если Алекс попробует его надуть — Чиньяле сотрёт его в порошок. Вы должны уехать, синьорина Миранди. Вы собирались сделать это завтра — так сделайте! Или вы его погубите. Потому что когда дело касается вас, он становится совсем безумен. И вы погубите не только его, но и себя, и всех здесь, — синьор Грассо говорил тихо и мягко, и на лице его было видно настоящее сочувствие, — мы с Роминой вам поможем. Я знаю — ваша семья в затруднительных обстоятельствах, но поверьте, это решаемый вопрос. Только поймите одно — Алекс ничего не должен знать. Он просто так от вас не откажется. Просто скажите ему, что вы вернётесь, и всё — он вас отпустит. А потом исчезнете — я устрою вашу жизнь так, что вы не будете ни в чём нуждаться. Ни вы, ни ваш отец.
Она молчала, опустив голову, и синьор Грассо добавил ещё тише:
— Я знаю, вы его любите…
— Знаете? — она подняла на него взгляд. — Откуда вам знать?
— Достаточно посмотреть на вас, синьорина Миранди, — грустно усмехнулся синьор Грассо, — и поверьте, я желаю вам счастья… Но, поймите, если вы любите его, единственное, что вы можете сделать, чтобы спасти и его и себя — исчезнуть навсегда из его жизни.
— Тогда зачем… зачем всё это было? — она обвела руками пространство. — Зачем он притащил меня сюда, если был помолвлен с другой? Пречистая Дева! Да как же можно быть таким… таким жестоким!
— Тут я вам не отвечу, синьорина Миранди, но… вы умная девушка. Вы и так догадаетесь.
Она встала, взяла письма, и прошептав:
— Простите, я хочу побыть одна, — поспешно удалилась.
Габриэль заперлась в комнате, упала на кровать, и просто лежала некоторое время. Почему-то слёз не было, только дышать было трудно, как будто на грудь легла неподъёмная плита, придавившая её к земле.
Он её обманул. Снова обманул. Он обещал говорить правду… И она поверила… Сколько раз он обманывал её? И сколько раз она верила? Знал ведь. Всё знал с того самого дня, когда они повстречались в Алерте…
Вот чего он добивался. Обольщал её, шаг за шагом подводя к тому, чтобы она сама захотела этого. И вчера она была всего в одном шаге…
Она встала, подошла к шкафу, и в который раз выгребла вещи. Она бросала их в чемодан, мало заботясь о том, что с ними будет. Швыряла вперемешку всё, что попадалось под руку.
Синьор Грассо прав. Она уедет. Завтра же. И никогда не вернётся. Она вырвет его из своего сердца. В нём нет места подлецам и мерзавцам.
Она прислонилась лбом к дверце шкафа, сотрясаясь от сухих рыданий, в которых не было слёз, в отчаянии цепляясь пальцами за бронзовую ручку.
И может быть, поплачь она — стало бы легче, но слёз не было.
Габриэль взглянула на себя в зеркало.
