Во второй половине июля Саша обнаружила психиатрическую больницу притихшей, замершей, неразговаривающей, но продуваемой сквозняком из шепота, умалчиваний и слез в коридорных затемнениях. Произошло страшное, полностью понятное, детально всеми рассмотренное, но это страшное поместили под запрет, поэтому оно не выговаривалось и только сжималось, набирало мощь, становилось злой энергией, нависало над больницей и всасывало в себя все витальное. Везде, в коридорах, кабинетах и санузлах, чувствовалось, что эмоции и воля замурованы тираническим приказом. Врачи, пациенты, уборщицы ходили манекенами, их лица были пластиковыми, их конечности двигались кукольно, никто ни с кем не заговаривал, никто не останавливался.
Когда Саша пришла за ответами в рисовальную студию, стало окончательно ясно: произошло самое плохое из всего, что когда-либо должно произойти в этом месте. Саша с детства знала, что все плохое случается, но всегда стоял вопрос о месте и времени, о точке, где все должно сойтись и счерниться, и сейчас Саша видела эту точку, а в ее центре крутился Леша. Из девяти Лешиных подопечных плакали четверо, другие пятеро сидели молча, никто вообще не рисовал, а Леша носил туда и обратно какие-то чашки, садился на корточки рядом с плачущими и сжимал им кисти рук, потом перебегал к неплачущим и спрашивал, все ли в порядке. Когда в кабинет зашла Саша, он обнял ее, и было понятно, что Леша отправляет сигнал бедствия, срочно запрашивает помощь, совершенно не опасаясь, что об их отношениях узнают. Он сказал: «Максима арестовали на почте с заграничными препаратами, он в СИЗО». Саша обхватила Лешу всем телом, руками, плечами, шеей, и попыталась отдать ему все хорошее, что в ней было, а когда они разъединились, стала так же, как и Леша, курсировать по кабинету тревожным чемоданчиком, заглядывать в раскрасневшиеся глаза, отпаивать водой и чаем. Когда из всех плачущих осталась одна женщина, а неплачущие перестали быть бетонными и скучились вокруг этой женщины, Саша ушла, еще раз обняв Лешу, потому что редколлегия уже должна была начаться, потому что ее ждали Игорь, Даша, Таня и Астроном, которым никак нельзя было всасываться в черную дыру произошедшего. Саша должна была их привязать к чему-нибудь крепкому, чтобы «Ветрянка» не растрескалась и продолжала ехать катком по всему важному и неважному, прямо к своим самым значительным на свете целям.
Саша спустилась на первый этаж и увидела, как из джумберовской двери выходит мужчина. Он был совсем чужеродный, чернокостюмный, затянутый ремнем и галстуком, строгий и прямой, таких мужчин не бывало в психбольнице, их даже не могло там существовать, так что Саша притянулась к нему и пошла чуть быстрее, чтобы узнать, для чего он тут. Но мужчина просто шагнул на улицу, спустился по лестнице и двинулся вперед, прямо по газону, втаптывая траву, игнорируя углы и острия декоративных дорожек. Саша повернула голову вправо, потому что ожидала увидеть курящую Наташу, потому что в такой день Наташа должна была только и делать, что курить, и правда, Наташа оказалась на своем месте. Саша подошла к ней и спросила, кто этот мужчина в непыльных кожаных туфлях.
– Он приходит уже третий раз за последние два дня, – сказала Наташа. – Это адвокат-правозащитник, он из краевого центра, из Крестополя, там есть какой-то филиал, работающий по Кавказу.
Наташа рапортовала, говорила просто, без эмоций, то ли потому что эмоции и воля были под запретом, то ли она просто очень устала и сейчас выкуривала из себя последние силы.
– А чего он хочет?
– Хочет, чтобы Джумбер написал расписку, что пациента мог вылечить только этот препарат, это, типа, должно как-то помочь Максиму в суде.
– И он отказывается?
– Конечно.
– А почему та врачиня не напишет?
– Так она больше не врач, ее уволили, теперь у нее ни печатей, ничего.
– А это реально наркотик?
– Ну конечно нет, Саш. Там просто молекула похожа на ту, что в наркотике. Во всем мире используют этот препарат, у нас тоже раньше использовали. Никакая это не контрабанда, короче.
Наташа смотрела на Сашу так, будто она была назойливой старухой в паспортном столе, которая требует несуществующую справку и тормозит всю очередь.
– Я уже задолбалась делать вид, что Джумбер прав, – сказала Наташа. – Он неправ. Это прореха в законодательстве, а страдает, как всегда, самый слабый.
Наташа выглядела так жалко, так устало, что Саша зачем-то перед ней извинилась, скорее формально и подытоживающе. И ушла в пристройку, где сегодня должны были расписать задачи, над которыми все будут работать. Саша не знала, в каком состоянии будут авторы, но догадывалась, что они успели зависнуть головой в черной дыре «плохого события», поэтому решила яростью притянуть их обратно к «Ветрянке». Когда Саша вместе с Женей зашла в студию, то сразу сказала:
– Это и будет нашим центральным расследованием, не так ли?
