В этой толпе он уже никому помочь не в силах. Мистер Херд повернулся, чтобы уйти. И пока он поворачивался, в голове его мелькнула любопытная мысль. Этот мистер Ричардс — быть может, он-то и был грабителем? Он-то и был, да только мистер Херд отмёл столь ужасное подозрение, напомнив себе и о том, как он ошибся в отношении характера Анджелины, и о том, до чего осторожным следует быть, когда судишь о людях. А голос мистер Ричардса не покидал его и на лестнице:
— Нет, джентльмены! Я в не нуждаюсь в честном человеке. На него ни в чём нельзя положиться. По счастью, он и встречается крайне редко…
В эту ночь, впервые со дня своего приезда на Непенте, мистер Херд спал плохо. Жара стояла невыносимая. Да и подробности визита к миссис Мидоуз тоже отчасти его беспокоили.
На сей раз Старый город выглядел по-другому. Угрюмое, могильное безмолвие, грозная косность нависли над розовыми домами. Ни единый листок не вздрагивал под опалённым сирокко небом. Даже старая Катерина показалась мистеру Херду, когда он её увидел, несколько сокрушённой.
— Soffre, la Signora,[28] — сказала она. Госпожа страдала.
По прошествии стольких лет епископ не узнал бы кузины, во всяком случае, не узнал бы, доведись им повстречаться на улице. Она ласково поздоровалась с ним, оба долго говорили о семейных делах. Всё было так, как он думал. Отставка мужа опять отсрочена. Возможно, она вернётся с епископом в Англию и станет поджидать Мидоуза там. Через день-другой она решит окончательно и даст ему знать.
Пока она говорила, епископ приглядывался к ней, стараясь восстановить по лицу этой женщины смутно памятные ему детские черты. Однако от них не осталось уже и следа. Теперь он понимал, что имел в виду Кит, называя её «штучным изделием». В ней присутствовало нечто ясно очерченное, не то чтобы резкое, но отзывающееся твёрдостью. Она определённо была личностью — и незаурядной. Черты её лица красноречиво свидетельствовали о пережитом. В них отчеканилась своего рода жёсткая сноровистость. Но поверх этой маски спокойной уверенности в себе напечатлелось что-то иное — явственные следы недавней тревоги. Глаза у неё были почти такие, как если б она недавно плакала. Тем не менее, она прекрасно изображала весёлость, называя его Томми, как в давние дни.
Просто небольшая мигрень. Этот сирокко. Когда он дует на свой обычный манер, от него уже не знаешь, куда деваться. А повисая в бездыханном воздухе, он становится совсем нестерпимым. Мистер Эймз как-то назвал его plumbeus Auster.[29] Это означает «свинцовый», верно? В той или иной мере от мигрени страдают все.
Говорила ли она правду? Епископ решил, что мигрень у неё была, и что южный ветер определённо невыносим. И всё же он подозревал, что она прибегла к широко распространённой уловке — сказала правду, но не всю и возможно даже не главную её часть. Что-то она утаивала.
— Ты эти розы в последние дни совсем забросила, — сказал он, заметив оставшиеся незамененными цветы, усыпавшие стол лепестками. — Когда я сидел здесь один пару дней назад, они были такие свежие.
— Какой опасный ты человек, Томми, всё замечаешь. Сначала проник в тайну моей мигрени, теперь вот цветы! С тобой нужно держать ухо востро. Не хочешь взглянуть на мой обрыв и сообщить мне, всё ли с ним в порядке? Полагаю, ты слышал о той французской старушке? Под конец она, знаешь ли, относилась к нему с полным неодобрением. Как вернёмся, выпьем чаю. А потом ты, возможно, объяснишь мне, что не в порядке с моим ребёнком!
— Это я могу сказать, не глядя. У малыша режутся зубки.
— Умничка! Хотя на самом деле ничего подобного. Я это выдумала, чтобы как-то извиниться перед милейшей Герцогиней.
Они поднялись по небольшому склону и оказались лицом к лицу с морем, над головокружительно отвесной стеной. При их приближении с края обрыва, зашуршав крыльями, сорвался и безумно поплыл над бездной сокол. Следя за его полётом, епископ вдруг ощутил пустоту в животе. Тьма качнулась перед глазами, небо и море слились, он попирал ногами воздух. Не тратя времени, епископ опустился на землю.
— Ни дюймом ближе! — объявил он. — Даже за тысячу фунтов. Если ты ещё раз пройдёшься вдоль кромки, мне придётся смотреть в другую сторону. От этого зрелища у меня внутри становится пусто.
— А я никакого головокружения не ощущаю, — рассмеялась она. — Был один юноша, англичанин, он прыгнул отсюда на пари, — тебе не рассказывали? Тела так и не нашли. Хорошее место, чтобы броситься вниз, верно?
Похоже, она всерьёз обдумывала эту идею.
— Ну так что? — требовательно спросила она. — Обнаружил ты в моём обрыве какие-нибудь недостатки?
— Обнаружил. Его необходимо огородить. Он опасен. Каким искушением должен быть этот обрыв для всякого, кто хочет избавиться от врага! — и епископ со смехом добавил: — Здесь это можно сделать так просто.
— Действительно, удобно. Меня такая мысль как-то не посещала…
