В полу открывается темный провал. Мы встаем друг другу в затылок, зацепляя за трос вытяжные шнуры парашюта. Самолет кренится в вираже, мы валимся в кучу, быстро поднимаемся и видим на табло сигнал: «Пошел!»
Первым, сложившись в комок, прыгает Миша Петров, за ним еще двое — Григорий и Владимир. Я — четвертый. Шагаю в люк, и будто бы с плеч сваливается многопудовый груз. Невесомость длится несколько мгновений. Затем рывок. Над головой — купол парашюта, и я, чуть-чуть покачиваясь, глубоко вдыхаю приятный, вкусный, свежий утренний воздух, какого не бывает на земле. Внизу все скрыто густым предрассветным туманом. Кругом не вижу ни одного парашюта — или ребят отнесло, или они успели приземлиться.
Я уже сдвинул и вытянул ноги, чтобы по всем правилам встретить удар о землю, но, присмотревшись, похолодел. К месту, куда несло меня, подбегали немцы. Тяну руку к кобуре, но в это мгновение следует удар, парашют
волочит меня по траве.
Проходит еще несколько секунд, и я лежу у ног немцев, освобожденный от парашюта и пистолета. Мою правую руку больно придавил к земле чей-то кованый сапог. В глаза уставились черные зрачки автоматов.
Лихорадочно соображаю, как поступить, что делать. Решаю держаться по возможности достойнее, не показывать испуга, слабости.
Прежде чем раздался окрик: «Встать!»—я уже подготовил себя к самому худшему.
239
Встаю. Меня окружает большая группа немецких солдат. На некоторых лицах — любопытство, но большинство смотрит равнодушно, безучастно, без враждебности. Понимаю, что меня схватили немецкие солдаты-фронтовики. Понюхавшие пороха, испытавшие силу русских и уставшие от войны, эти немцы потихоньку излечивались от гитлеровского фанатизма и уже иначе относились к русским военнопленным.
Эту перемену почувствовал и я. Меня не били, не оскорбляли. Офицер с погонами обер-лейтенанта движением руки указал мне направление, в котором, как я правильно догадался, надо было идти. Двое солдат, взяв автоматы на грудь, следовали по бокам и чуть сзади. Замыкал группу офицер.
Глаза мне не завязали, и я озирался по сторонам, надеясь заметить какие-нибудь следы моих товарищей. Что
с ними? Ускользнули или, как и я, попали в лапы гитлеровцев. Однако поле с небольшими холмами, кусты и редкие березы ничего не сказали.
Меня привели к большому дому на краю деревни. У входа, где стоял часовой, конвоиры остановили меня, а обер-лейтенант скрылся в дверях.
Я огляделся. Неподалеку стояло несколько бронетранспортеров, покрытых зелено-коричневым камуфляжем; во дворе, у сарая сверкали лаком две легковые автомашины марки «оппель-адмирал». Метрах в четырехстах от дома вдоль дороги, уходящей на запад, виднелись стволы зенитных орудий.
Шнырявшие мимо немцы — вестовые или связные — не обращали на меня никакого внимания. Никто не задал вопроса и моим «телохранителям».
В штаб меня повел офицер. Конвоиры остались на месте. В просторной комнате, куда мы вошли, за столом
240
сидел немецкий полковник. Подняв голову от бумаг, ом долго изучал меня взглядом, потом сказал по-русски: — Садитесь!
Обер-лейтенант пододвинул стул.
Я ожидал, что от меня потребуют ответа на обычные в таких случаях вопросы: «Какова цель задания?», «Кто послал?» И так далее. Но полковник заговорил совсем о другом. Его не интересуют, сказал он, военные сведения о русских — ему известно все, что нужно знать, он может либо расстрелять меня, либо отпустить. Но так как о русском парашютисте стало известно «абверу», то меня немедленно отправят в Штеттин. Потом полковник спросил, когда, по моему предположению, русские возьмут Штеттин. Я продолжал молчать.
Полковник перевел взгляд на обер-лейтенанта, и тот вывел меня из комнаты.
У крыльца уже стояла крытая черным брезентом машина. Новые конвоиры были молчаливы, как и первые, только эти отобрали у меня махорку, оставленную при первом обыске.
Минут через пятнадцать «черный ворон» вкатился в большой город. Это был Штеттин. Улицы его на первый взгляд казались вымершими, но только на первый взгляд. На самом деле город дышал кипучей военной жизньк). То здесь, то там можно было увидеть танк, самоходное орудие, полевую кухню, подразделение солдат, илйай^''
Через створчатые каменные ворота въехали во двор, довольно широкий и мрачный, потому что со всех сторон его замыкали серые стены домов с облупившейся штукатуркой.
Машина остановилась, и тут конвоиров словно подменили — шквалом посыпались толчки, подзатыльники
* ' 241
и грубая брань. Пинками меня прогнали по какому-то коридору, лязгнула железная дверь, и я оказался в темном и сыром подвале, без единого окна. Свет проникал через маленькие, словно пулевые, отверстия в двери. Ни нар, ни табуретки. Только голые стены и холодный бетонный пол. Полосатый полумрак, отвратительные, в какой-то слизи пол и стены камеры, ссадины и тупая боль во всем теле действовали угнетающе. Я присел на корточки и несколько минут, как говорится, приходил в себя.
Успокоившись немного, встал, измерил камеру — пять шагов на пять. Потом опять присел, и так не менее полутора часов.
