ИВАН БОРОДУЛИН полностью

За это время ни один человек не подошел к двери, ни один звук не донесся из коридора. В голову полезли совершенно дикие мысли, мгновениями стало казаться, что я замурован заживо и никогда не увижу неба, солн­ца, зелени, людей.

Решил постучаться в дверь и попросить — ну хотя бы воды.

Только встал, где-то в дальнем конце коридора раз­дались шаги. Стукнула задвижка, дверь распахнулась. Грубый окрик: «Встать!», хотя я стоял у двери и вошед­шие прекрасно это видели. Их было трое, причем у од­ного на рукаве я заметил нашивку войск «СС». Сердце екнуло, и неприятная дрожь пробежала по коже: «Зна­чит, гестапо, значит пытки…»

Щелкнул замок наручников, и меня выдернули из камеры с такой силой, что я больно ударился плечом в противоположную от двери стену. Не давая прийти в себя, конвоиры пинками и тычками опять погнали меня по коридору, пока не втолкнули в какую-то дверь. Под­няв голову, я усидел за очень узким и длинным столом

242

средних лет человека в эсэсовском мундире. Запомни­лась его лысая голова весьма странной формы — будто бы взяли географический глобус, сдавили с двух сторон и поставили на плечи этому немцу. У стола стояли два стула, а чуть в стороне, у стены, мял в руках блокнот вы­сокий худощавый человек в штатском.

Какое-то время меня разглядывали, как змею в зоо­парке: с интересом и нелриязнейно.

Потом эсэсовец за столом громко спросил, обраща­ясь к штатскому:

— Вэр?.. (Кто?)

Я понял, что штатский—переводчик. Терять мне было нечего, переводчик глядел волком, поэтому я сказал, что знаю немецкий и что я русский.

Следователь отослал переводчика и вкрадчиво, с хри­потцой в голосе, спросил:

— Русский? А как фамилия? Из какой части?

— Русский Иван Иванов. Только это вам ни к чему, мне нечего говорить.

— Ты скажешь все, что мы спросим!—повысил голос эсэсовец.— Как твоя настоящая фамилия?

— Я ж сказал — Иван Иванов.

— Ну вот и хорошо,— задумчиво произнес немец и жесТом пригласил сесть на один из стульев у стола.

Но я не успел прикоснуться к сидению, как сильный удар в лицо отбросил меня к стене вместе со стулом. Тут же конвоиры пинками заставили меня подняться и подвели к столу.

Следователь, потирая руку в черной кожаной перчат­ке, приветливо улыбался, будто бы только что совершил самое приятное дело в жизни.

Как ни странно, но именно этот удар вывел меня из

243

прежнего угнетенного состояния, когда стремление дер­жаться и умереть достойнее смешалось со страхом.

Сейчас мне на помощь пришла злость, упрямая, сни­мающая боль, мысли заработали ясно и четко. Сразу понял, почему у следователя такой узкий стол — можно было бить сидящего напротив, не поднимаясь с места. Выплюнув сгусток крови, я сказал:

— Данке, герр следователь, за приглашение сесть.

— Попробуй еще раз.

Я с-вызовом сел на другой стул, но теперь уже сзади, от конвоира, получил удар, бросивший меня на стул.

Следователь за волосы поднял мою голову и тяжело ударил в лицо.

Я снова отлетел к стене.

И снова пинками меня поставили на ноги.

И снова били.

Очнулся я в камере на полу. Все болело и ныло. Лицо распухло так, что казалось чужим.

В тот день меня еще четыре раза таскали на допросы и били. Это повторилось на другой день, на третий. Я на­ходился в каком-то кошмаре, в полубессознательном со­стоянии.

Пришел в себя в 112-м медицинском батальоне. Ока­зывается, когда наши взяли Штеттин, меня полумертвым нашли в гестаповском подвале.

Поправлялся я быстро и за несколько дней с по­мощью медиков поднялся на ноги. Только вот волосы у меня тогда полностью вылезли, и почти три месяца я ходил совершенно лысым.

Как я узнал впоследствии, особый отдел армии обна­ружил в документах штеттинского гестапо протоколы мо­их допросов и распоряжение отправить меня в Берлин. Эта бумага, наверное, и спасла мне жизнь: приказа рас­

244

стрелять не было, а увезти меня из Штеттина немцам по­мешало стремительное наступление наших войск.

Я узнал также, что мои спутники-парашютисты, в том числе и Миша Петров, бесследно исчезли. И до сих пор мне ничего неизвестно об их судьбе. Но думаю, что и они, если попали в лапы врагу,— остались до конца верными воинскому долгу и своей матери-Родине. Я убежден, я твердо знаю это потому, что они были советскими раз­ведчиками.

I

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

НАША ВЗЯЛА!

После медсанбата я быстро догнал своих в районе северо-западнее Штеттина. 28-й гвардейский стрелковый полк стоял в лесистой местности близ Свинемюнде и го­товился к штурму этого важного стратегического порта немцев на Балтике.

Ребята встретили так, будто я вернулся с того света,— не знали, куда посадить и чем угостить. Радости и рас­спросам не было конца. Но отпраздновать свое возвра­щение как полагается не удалось: разведчики получили приказ пробраться в Свинемюнде и добыть сведения о расположении вражеских батарей, численности гарни­зона, словом, обо всем, что могло пригодиться при взя­тии города.