Ночью на моей горе все гудит, ревет, бушует от мистраля. Я просыпаюсь внезапно. Я только что видел или думал во сне о том, как, во время прощания после панихиды, последней из числа близких ему прощалась худенькая, высокая девушка вся в черном, с длинной траурной вуалью. Она подошла так просто, склонилась так женственно-любовно, на минуту закрыв легким концом ее край саркофага и старчески-детское плечо в черкеске… Стремительно несется мистраль, ветви пальм, бурно шумя и мешаясь, тоже точно несутся куда-то… Я встаю и с трудом открываю дверь на балкон. В лицо мне резко бьет холодом, над головой разверзается черно-вороненое, в белых, синих и красных пылающих звездах небо. Все несется куда-то вперед, вперед…
Я кладу на себя медленное крестное знамение, глядя на все то грозное, траурное, что пылает надо мной.
Эти два абзаца совсем не про вторую революцию в России, но тут важно это «я просыпаюсь внезапно» – проснуться Бунину будет хотеться не только в дни и месяцы октябрьского переворота. Грозное и траурное пылает перед Буниным почти всю его жизнь в двадцатом веке.
Еще одно отступление.
В 1936 году Бунин по издательским делам едет в Германию. И тут он первый раз встречается с фашистскими порядками. Потом он об этом напишет в газете «Последние новости»[15]:
