Долго ли, скоро ли, - с разговорами-перебранками, прибаутками да песнями добрались-таки до того долгожданного монастыря, показали воротнику из-под полы кистень и хлынули в обитель.
- Где игуменья? - вылезая из повозки, грозно спросил Кречет первую попавшуюся ему на глаза черничку.
- Милые вы мои, нешто вы не знаете? - пролепетала она, дрожа от страха.
- Да ты не бойся. Чего трясешься? Мы люди простые, баб без нужды не трогаем. У нас ножички ростовские, молодчики мы московские, мыльце грецкое, вода московская! Так пропускай народ - отходи от ворот! Вот какие мы!
Кречета забавлял испуг чернички.
- Ладно, Дунька, не бойся... Указывай, где игуменья. Худа ей никакого не будет, постничаем. Мы народ жалостливый. Веди к ней.
Черничка проводила Кречета до самой кельи игуменьи.
- Пришли мы по ягоду, по клюкву, с царским указом, - и, обратившись к своим товарищам, Кречет крикнул: - Живей! Штоб у меня вихры завить, ус поправить, да и на своем поставить. Место, видать, ягодное. Поостерегитесь, однако, не завиствуйте. Кистенем облобызаю. Запрещенный плод сладок, а человек падок, - вот и терплю, и вас остерегаю. Думаете, легко мне? Сам неустойчив.
Грузно шагая по ступенькам в сопровождении двух бродяг, поднялся Василий Кречет в келью.
Вошли. Помолились. Кречет как взглянул на стоявшую перед ним инокиню, так сразу догадался, что... "она". "Эге! Василий Григорьевич понимает!"
- Кто вы? Что за люди? - удивленно спросила инокиня.
- Охрана к тебе пожаловала, матушка игуменья... Агриппина ли ты? Постой, дай на тебя посмотреть... Ничего!
- В пострижении Олимпиада... По миру была Агриппиной...
- Тебя, ангельская душа, нам и нужно... В Москву приказано тебя, матушка, везти. Хочешь - не хочешь, а поезжай. Не то силою скрутим. Глянь, сколько нас.
- В Москву?! - испуганно переспросила инокиня.
- Государево дело. Сбирайся в путь-дорогу... Не мешкай! Пора уж черничке счастью не верить, беды не пугаться.
- Коли государево дело, могу ли я ослушаться. Да будет на то воля господня... Везите меня в Москву, - смиренно произнесла инокиня.
Бледная, дрожащая от страха, молча она стала на колени перед иконами.
Кречет и его товарищи сняли шапки, перекрестились.
- Все в мире творится не нашим умом, а божьим судом, красавица боярыня, - миролюбиво улыбнувшись, сказал Кречет, когда инокиня поднялась с пола. - Поешь на дорогу и нас накорми... Да нет ли у тебя винца-леденца? Не худо бы чарочку-другую за твою красоту испить.
- Вина у нас нет и не было. Ступайте в трапезную, там накормят, тихо сказала она.
Выйдя во двор, Кречет внимательно осмотрел все кругом: и кельи, и сараи, и другие постройки.
- Бог спасет! Гляди, сколько у них тут всего понастроено. Што у них там, в сараях-то? Любопытный я человек. Совесть замучает, коли не погляжу. Люди тут, видать, добрые и безбедные. Вишь, в трапезную зовут. Недосуг, а надобно бы посмотреть. Пойдем всей оравой. Гляди, ребята, не балуй... Воровства и блуда не позволю. Где сладко, там мухе падко... Остерегитесь!.. Убью на месте, кто к черничкам полезет. Я бы и сам не того... Полакомился бы, да боюсь Грязного... Вдруг узнает!
"Что делать? Надо подчиняться, - вздохнули разбойники. - Истинно: воровской глаз корыстен. Так и хочется согрешить. А черничек много молоденьких и красивых... Главное, смотрят смиренно, просто... Никакого испуга. Вот тебе и лес, и глушь. Это смирение пуще лукавства задорит молодецкое сердце. Грехи тяжки!"
В трапезную избу изобильно втиснулись кречетовские ребята, так что повернуться негде и дышать нечем. Старая монахиня, кашеварка, с трудом добралась до стола.
- Плачь не плачь, а есть надо, - приговаривал Кречет, торопливо черпая ложкой постную похлебку.
- Такое дело, братцы, - разжевывая хлеб, отозвался на слова Кречета самый пожилой в палате седобородый дядя Анисим, - брюхо - злодей, старого добра не помнит.
- А много ли нам надо: щей горшок, да самый большой. Вот и всё.
Разговорились по душам: деревни свои вспомнили, словно бы и не разбойники, а честные посошные мужики после покоса собрались.
Наевшись, встали, дружно помолились, монахиню поблагодарили и пошли веселой толпой во двор к своим коням.
Ночевали в сарае. Монахини сена им воз привезли.
Ночь прошла почти без сна: "лукавый не давал покоя". Кречет других учил быть праведниками, а сам всю ночь где-то пропадал.
"Ну и атаман!" - перешептывались меж собой разбойники.
Утром собрались в дорогу. Кречет был какой-то необычно добрый и ленив на слова; вздыхал с улыбкой, будто что-то вспоминая. А то и песню про себя начинал мурлыкать.
Накидали сена в повозку, взяли ковер из кельи игуменьи, постелили. Дождались, когда она попрощается со своими черничками. С любопытством поглазели на слезы инокинь, а потом, усадив в повозку плачущую Агриппину, с песнями выехали за монастырские ворота.
Опять лес, дремучий, едва проходимый.
Опять двухнедельное странствование по лесным дорогам.
Кречет, сонный, молчаливый, верхом на коне ехал впереди. Глядя на него, с коварными усмешками, таинственно перешептывались ватажники.
