За ним со скрипом тянулась повозка. Зяблик, сидевший верхом на кореннике, старался изо всех сил угодить боярыне. Хлестал коней без устали.
Ватага двигалась позади повозки.
В монастыре запаслись хлебом, медом, сушеной рыбой. Хотелось набрать всего побольше, да Кречет не велел. Как бы, мол, царю не донесли. Василий Грязной строго-настрого приказал шума не поднимать. Если бы не то, - что бы не попользоваться? Бабы - и есть бабы. Много ли им надо. Ладно. Мир что огород: много в нем всего растет. Теперь уж что бог даст в других местах.
"Э-эх, простота наша! - подавляя в себе позднее раскаянье, что уехал "так", вздохнул Кречет. - Ну, что же! Зато в простых сердцах бог живет".
Дядя Анисим, трясясь на тощей лошаденке, то и дело цеплявшейся копытами за корни деревьев, с горечью думал: зачем он сбежал из вотчины боярина Бельского? Счастья искать на старости лет? "Вот уже истинно: чем дольше живешь, тем больше дуреешь". Немного и осталось тянуть лямку... Седьмой уж десяток. Пора бы старому грибу перестать думать о счастьи. Счастье - вольная пташка, где захотела, там и села. Видно, уж не судьба. Может быть, потом, когда-нибудь, после его смерти, вздохнут свободно мужики, но не теперь... Противно, не по душе ему разбойничать. Да и грешно. Совесть хотя и без зубов, а грызет. "Ну, што это за народ? - думал Анисим, оглядывая товарищей. - Душа будто у них и христианская, а совесть басурманская. Гляди, што нужда из мужика сотворила. Господи, господи!"
Недолго пришлось Анисиму размышлять о своей горькой доле; в то время, когда ватага, выбравшись из леса, вступила на громадное пустынное поле, вдали показалась длинная вереница верховых. Ехали они стройно, попарно, все с длинными копьями.
- Стой! - зычно крикнул, вытаращив глаза от натуги, Кречет. Угрюмо, исподлобья он недружелюбно стал рассматривать толпу неведомых всадников.
Разбойничья ватага остановилась. А всадники прямо ей навстречу.
Кречет всполошился. Хотел повернуть опять в лес, да не успел. Передние всадники с гиканьем понеслись к ватаге. Делать нечего, пришлось выжидать.
Разбойников быстро окружило человек пятьдесят верховых: молодец к молодцу, дородные, плечистые бородачи.
- Чьи будете? - спросил один из них Кречета.
- Царевы слуги, - нагло ответил Кречет.
- Кажи опасную грамоту, - проговорил нарядно одетый всадник. Сам черный, глаза синие, дерзкие. Одет в тонкую чешуйчатую кольчугу, на голове татарская шапка с орлиным пером. У пояса - широкий меч в серебряных ножнах. Конь такой, каких Кречет не видывал даже у воевод: на месте не стоит, перебирает тонкими ногами, словно пляшет, а шея дугой - красота! Масть - белый в яблоках.
Кречет вынул грамоту, которую дал ему Грязной, подал ее всаднику, тот передал ее другому, своему соседу. Прочитали, тихо поговорили о чем-то между собою.
- А в повозке кто сидит?
- Баба... боярыня...
- Куда вы ее везете?
- В Москву, по цареву указу...
Один из всадников соскочил с коня, подошел к повозке, заглянул внутрь.
- Ба! Монахиня! Кто она?
Агриппина рассказала о себе.
Синеглазый всадник подозрительно оглядел ватагу бродяг:
- Кажи цареву и митрополита грамоту об отъезде игуменьи из обители.
Кречет этого не ожидал.
- Нет у меня такой грамоты, - сказал он растерянно. - Есть наказ увезти ее в Москву.
- Кто эти бродяги? Чьи они?
- Мои.
- А ты кто?
- Знают про то государевы слуги, дворяне Грязные.
- Что мне твои дворяне - хочу я знать!
- А ты, милый человек, что за смельчак будешь, коли с такой оравой на нас, простых людей, напал?
- Мы Строгановых гостей воины... А звать меня Ермак Тимофеевич.
- Ну, а я Василий Кречет, царев слуга.
- Эх, ты! - рассмеялся Ермак. - Молодец с виду, что орел, а ума, что у тетерева. Меня ль тебе обмануть?! Вот и разбойник ты самый заправский... Набрал себе где-то не людей, а горе-гореванное, чтоб вольготнее атаманствовать... Молодец среди овец! Побойся бога, постыдись народа. Бесстыжие глаза!
И, немного отъехав от Кречета, он крикнул ватажникам:
- Эй, други! Кто нашим казаком хочет быть, выходи-ка вон туда. - Он указал кнутовищем на край поляны. - Одет будешь, сыт будешь... и государю слугой станешь. На войну идем, к морю, немцев бить ливонских... Нежели вором, бездомным, бесчестным скитаться по миру.
Больше половины людей скорехонько перебежали от Кречета на край поляны. Тут же оказался и дядя Анисим и Зяблик.
- Ого! - рассмеялся Ермак, а с ним и его казаки. - Не больно-то уважают они своего атамана.
- Креста мне не целовали... Ихняя воля, - проворчал смущенный всем случившимся Василий Кречет. - Пущай идут. Не жалко.
- От горя ты, брат, бежал, да на беду и попал... Мы тебя тоже с собой захватим... Не спесивься. Как ни плохо и ни обидно, а покориться надо.
- Неохота идти никуда, опричь Москвы. Через опасную грамоту обиды государеву человеку не чини.
- Много воров государевыми грамотами прикрываются, да я им верить перестал... Не пойдешь, - вон на той сосне тебя повесим. Государю убытка от того не будет.
- Кто себе добра не желает, - рассмеялся Кречет. - Што ж, иду. Берите меня с собой. Ладно. Одна беда - не беда, только б другая не пришла.
