Штаден громко расхохотался и, как показалось фрау Шиллинг, нарочито, преднамеренно громко.
И в самом деле, вскоре, услыхав его хохот, из избы выбежали дьяк Гусев и Керстен Роде. Они удивленно осмотрели Штадена и Шиллинг.
Генрих Штаден хотел вызвать ревность у Керстена Роде, зная о том, что было между атаманом и фрау Катерин, и вдруг увидел добродушную, спокойную усмешку на лице корсара.
Шиллинг, возмущенная равнодушием датчанина, быстро подошла к нему и строго сказала по-немецки:
- Покажите вашу левую руку.
Он, смеясь, протянул ей свою руку.
Она с ужасом отшатнулась, схватившись за голову:
- Где же тот перстень?
- В Лондоне.
- Зачем он там?
- Он украшает теперь не такую грубую руку, как моя. Моя рука недостойна такого украшения. О, этот пальчик! - блаженно закатив глаза к небу, воскликнул Керстен. - Наконец-то ваш перстень нашел свое настоящее место.
Лицо фрау Шиллинг позеленело.
- Разбойник! - взвизгнула она. - Что ты сделал? Я спасла тебе жизнь...
Керстен расхохотался. Гусев невольно зажал уши. Большие сильные зубы Керстена напоминали что-то звериное.
Штаден схватил фрау Шиллинг и зажал ей рот:
- Вы немка! Не унижайтесь. Я не позволю смеяться над вами... Уйдем!.. Скорее уйдем отсюда. Несчастная!
Керстен Роде с презрением плюнул в их сторону и вернулся обратно в избу. За ним, пошатываясь, последовал и Гусев.
- Немка с ума сошла! Что она болтает? Жизнь! Она мне жизнь спасла. Дура!
Генрих Штаден с силою увлек подальше от Дацкой избы барахтавшуюся в его объятьях Катерину.
- Вы обезумели, фрау? - трусливо шептал он. - Мы убьем вас. Вы не умеете держать тайну! Вы предаете нашего императора. Вы преступница! Я подошлю к вам тех, кто покарает вас. Трепещите!
Окунь и Беспрозванный сидели на берегу Яузы, в тенистом месте, оба хмельные, оба веселые и разговорчивые. Сидели в обнимку.
- Кирилка, никакое море нам нипочем!.. Нагляделся я на заморских мореходов. Шлепают они в спокойных, ровных водах... кричат много, без толку...
- Правдивое слово молвил, Ерофей... Волну горлом не возьмешь... Ледяные горы на них бы напустить... Поглядел бы я...
- Хотел сказать я тому Керстену: "Указчик Ерема, указывай дома. Обидно мне под твоей рукой быть". Ужли осударь не нашел своих людей? Да кликни он клич на Поморье - што народу набежит, корабленников своих, поморских... Не всуе осподь бог оставил на нашу долю Студеное море. А тут выходит: не наше дело сделать дело, а наше пересудачить. Обидно, брат. А в Дацкую избу нас и не позвали, будто мы не стоим; будто мы последние люди...
- Ладно, Кирилка, грешно на батюшку осударя роптать... Как он укажет, пускай так и будет. Дай бог ему когти, только бы не нас драть. Мы еще ему пригодимся.
- Бояр да князей, скажу, положа руку на сердце, Ерофей, ей-богу, мне нисколь не жалко. Вон у нас был из Москвы боярин, в Холмогорах. Коли ему говорят "дай", так он ни за што не услышит, а коли "на", так услышит сразу. Собрал он себе казну немалую, а дело осударево так и не справил. Одной армяжины* воза увез... Сам я видел. Не жалею я оный род лукавый, лицемерный... Пускай царь истребляет их... Бог ему в помощь!
_______________
* Серое сукно из овечьей шерсти (местное, холмогорское слово).
- Благо. Благо, друг. На Руси должен быть большак! Бояре царство крепят набок, того и гляди, захлеснет его... Кругом буря, пучина играет, тянет слабых на дно... Польский король в чужой прудок закидывает неводок, но русский бог силен, не даст в обиду...
Ерофей перекрестился: "Накажи, осподи, всех владык заморских, а нашего подвигни на доблесть ратную".
С блаженной улыбкой стали вспоминать Беспрозванный и Окунь о своем любимом Северном море.
Э-эх, как завяжется попутный ветерок, да как наберут гребцы весла на карбас, да наладят косые паруса, вместо прямых, тяжелых, несподручных парусов, зарочат-закрепят шкот и дадут по воле и прихоти ветра бежать карбаску по широкому, неоглядному морю, - так все на свете забудешь, легко, прохладно станет - будто не по воде плывешь, а летишь по воздуху, на ковре-самолете... Весело смотрится тогда и на море, по которому гуляют белые, пенистые, бойкие волны: пускай брызжут за борт, пускай сильным броском обольют грудь и заслепят глаза - не страшно. Все свое! Свое море, свое небо, свои труды! Не испугаешь помора и тогда, когда по всей взрытой волнами поверхности моря начинают расти волны и вскипает пена, покрывающая воду как бы клочьями белого пушистого снега... Не страшится мореходец-помор плыть в ветреную темень, когда небо сплошь покрыто бегущими облаками - "свинками-ветрянами", как зовет их народ. Не пугает черная даль небосклона, авось, опять рассветет и ветры охлябнут... Накренившись набок, мчится карбас, разрезая волны в бешеной скачке над пучиной... А как приятно проплывать мимо крохотных гранитных островков... Увидишь на них и медведя, сосущего лакомую ягоду, и целые стаи крикливых, докучливых чаек, робких уток, ныряющих в воду и долго не высовывающихся при приближении карбаса...
- Ах, Кирилка, как хорошо у нас!
