- Ты, как вижу я, - медленно произнес он с натянутой усмешкой, думаешь, будто я немощная женщина... пуглив... слезлив... Увы, Гриша... качая головой, остановился он против Малюты, - приучили меня с детства ожидать одно худое... Хорошего мало видел я, тому свидетель сам господь, приучили, приучили... изверги. Однако говори. Не страшись напугать меня...
Иван Васильевич явно волновался, и слова его никак не согласовались с выражением лица. Малюта уже начал раскаиваться - зачем пришел; подождать бы еще, да и не лучше ли было бы царице о том доложить царю? Но она не хочет. Боится. Никто не решается...
- Ну, что там? Эй, голова, чего же ты?! - нетерпеливо крикнул царь, тяжело опустившись в кресло.
Малюта вздохнул всею грудью:
- Государь! Бог да сохранит тебя, да покарает изменников.
- Кто еще? - вскочив с кресла, дрожащими губами прошептал царь, страшно тараща глаза.
- Курбский...
- Что-о-о?! - крикнул Иван Васильевич чужим, тонким голосом.
- Князь Андрей Курбский с товарищами... Ускакали в Литву.
Царь сел, откинулся на спинку кресла: "Душно!"
С силою разодрал он ворот у кафтана и рубахи. На губах выступила пена. Лицо стало безобразным, посинело.
- Прочь! - прохрипел он. - Уйди. Сатана. Убью!
Малюта испуганно бросился к дверям.
- Стой! - раздалось позади него. - Не говори никому... Молчи. Казню... Прочь. Гос... по... ди! Что же это?! Дьяволы!!!
Плывут корабли.
Загадочное, бескрайное море.
На носу головного корабля "Иван Воин", в своем кресле на капитанском помосте, сидит Керстен Роде, в кожаном пышном жупане. Бархатная шапка. Сабля. "Глаза устремлены в ясное небо. Он шепчет молитву: "Хвала и благодарение творцу всемогущему, что вдохнул он в человека любовь, сообщил ему дар познания и умение во всем окружающем видеть жизнь, красоту и свободу". С недавних пор у Керстена появилась мирная склонность к созерцанию, к философскому размышлению.
И в самом деле, кругом всё необычайно прекрасно: синее небо, украшенные зеленью скалистые берега, серебристое мерцание волн...
Андрей уже освоился на корабле и от всей души желал только одного: поскорее бы взяться за пушки. На земле его пушкари поработали на славу поглядеть бы, как на море.
Погода плаванию благоприятствует, но некоторым купцам московским все равно не по себе. Они то и дело вынимают из-за пазухи взятые ими на дорогу маленькие иконки и усердно, торопливо молятся, растерянно, робким взглядом окидывая морские просторы. Путешествие это многим казалось божеским наказанием, которое в угоду царю следует нести со всем смирением и безропотно. Кое у кого пропала охота к еде: что ни съешь - мутит и рвет.
Роде и его товарищи посматривали на новичков в морском плавании с едва заметной усмешкой.
- Уж если господь бог рассудит мне живу остаться, часовню воздвигну на Лисьих ямах... - оглядывая с унылым видом морские просторы, проговорил почтенный гость Иван Тимофеев.
- Полно, Иван Иваныч! Плавал я на оных ковчегах... Жив остался... Не всем же тонуть, кому ни то и торговлю вести надо... - усмехнулся Степан Твердиков. - Да и с незапамятных времен наш брат, русский гость, плавал по морям... Ничего. Бог милостив. Не страшись. А мне так по душе это море.
- А вдруг - хвать - и утонешь! - сострил Юрий Грек, играя лукавыми черными глазами. "Греком" его прозвали за "черномазость", а был он самым коренным ярославцем.
- Как сказать? Зарекаться бы не след. Верно. Но и моря бояться грешно... Без риска и торговли не бывает. Коли господу богу угодно будет и государю, так погибнем с честью, все вместе, и опасаться того не след... глубокомысленно проговорил Твердиков, поднявшись с груды каната, набожно перекрестился.
- Правильно, дядя Степан! Чего тут?! Вон погляди на пушкарей да на стрельцов - веселые, бедовые и будто не в чужие края, а к себе в деревню плывут, - сказал один из купцов, дремавший дотоле у основания бизань-мачты*.
_______________
* Б и з а н ь- м а ч т а - задняя мачта.
- Зазноба, будто, вон у того, у старшего пушкаря, у Андрея, на Печатном дворе осталась, - улыбнулся Юрий Грек. - Вчерась он мне сам сказывал.
- Што же из того! У него зазноба - у меня старуха... Бабы, они и есть бабы, - с досадой в голосе проговорил Федор Погорелов. - А все же я Студеное море николи не променяю на Западное. Крепости, могучества здесь того нетути. Простор не тот. Воздуху мало...
- Какого ж тебе воздуха? - удивленно спросил Тимофеев. - Токмо воздух и есть: вода и воздух, и боле ничего... Глядеть-то не на што... Пусто! То ли дело на земле - всего насмотришься. Всего наслушаешься. Да и прибыльнее.
Андрей Чохов, подойдя к купцам, громко рассмеялся.
- Глянь-ка, Иван Иваныч, - сказал он. - Полюбуйся.
Все оглянулись, куда показывал рукой пушкарь.
- Гляди... паруса-то... гляди...
Позади "Ивана Воина", один от другого поодаль, на расстоянии трех-четырех ширин судна, величественно шли остальные московские корабли с распущенными в три яруса парусами. Впереди, по боевому обычаю, были самые сильные, хорошо вооруженные суда.
