Солнце медленно спускалось за море, и вода казалась синей, как бирюза. За соседним столиком веселый лысый толстяк рассказывал девицам с густо подведенными глазами заезженный анекдот:
— «Ты, брат, со взятками осторожней будь. Знаешь, какая это статья?» — Рассказчик выдержал легкую паузу. — «Знаю: доходная»…
Девицы захихикали. Леонид блаженствовал.
В его натуре словно уживались два человека, и если первый любил искусство и мог часами говорить о нем, второй всему на свете предпочитал ресторанную атмосферу с выпивкой, хорошей едой, приятной компанией и непритязательной музычкой.
Когда толстяк за соседним столиком рассказал еще более заезженный анекдот:
— «Нет для вас пива. Детям пить не разрешается». «Да нам и не пить вовсе. Нам только опохмелиться», — художник захохотал на весь зал и от восторга стукнул рукой по столу так, что даже ушибся и рассыпал соль.
— Ты, брат, осторожней, — заметил Сергей с усмешкой, — это плохая примета.
— Чихать я хотел на приметы, — отмахнулся Усольцев. — Давай лучше выпьем!
Он выпил, и долил, и выпил еще.
Сергей меж тем ел салат, который принес ему расторопный молодой официант, и едва притронулся к рюмке.
— Смотри, — зашептал Леонид, придвинувшись к фотографу, — какие красотки за соседним столом.
— Шлюхи, — равнодушно ответил Сергей, скользнув взглядом по лицам девиц, обхаживавших толстяка. — Работают по курортам, ловят клиентов. Бывает, что обчищают до нитки… А бывает, что и замуж выходят — кому как повезет.
— Да брось! Любая из них красивее нашей мадам наркомши… Помесь свиньи с совой, — припечатал Усольцев отсутствующую Нину Фердинандовну. — Ты чего не пьешь?
— Язва, — вздохнул фотограф. — Тебе больше достанется.
— А, ну это верно! — развеселился художник. — Смотри, а вот и наша звезда!
И действительно, в ресторан только что вошел Андрей Еремин в сопровождении невесты и ее матери.
Старший официант, только что клявшийся всем чем только можно, что мест нет, почтительно изогнулся, слетал туда, слетал сюда, махнул салфеткой, отдавая указание — и для дорогого гостя тотчас приволокли откуда-то дополнительный столик и установили в самой выгодной точке зала, потеснив присутствующих.
Если бы все это делалось не ради Еремина, а ради кого-то другого, посетители не замедлили бы высказать свое недовольство; но актер был так очарователен, так улыбался дамам и так непринужденно извинялся за беспокойство, что ему все сразу же простили.
— Какой красавчик, — промурлыкала крашеная девица за соседним столиком, с завистью поглядывая на разряженную в пух и прах Нюру. — И денег куры не клюют. Мечта, а?
— Можешь не переживать — место уже занято, — процедила сквозь зубы вторая девица. — И на страже особо злая собака. — Она кивнула на Пелагею Ферапонтовну.
Толстяк понял, что терпит поражение, и решил прибегнуть к испытанному средству — то есть к новому старому анекдоту.
— «Сейчас пианист исполнит „Песню без слов“ Мендельсона». «Без слов? Эге! А слова-то, значит, репертком[54] выкинул…»
Пелагея Ферапонтовна, вскинув голову, горделиво оглядывала зал и как бы между прочим поправляла массивную золотую брошку, украшавшую ее новое платье.
Нюра, прилежно изучавшая меню, хихикнула.
— Что? — спросил Андрей.
— Да просто смешно. — Девушка снова хихикнула. — Кака шуа, ну надо же!
Еремин пододвинулся к ней и заглянул в карту.
— Какао шуа, — поправил он спокойно. — Это ликер такой.
— Я знаю, что ликер, — пробормотала Нюра.
Андрей осторожно вытянул меню у нее из рук и улыбнулся.
— Не раздумывайте, берите самое дорогое, — сказал он. — Вы себе это можете позволить.
— Можем-то можем, — пропыхтела Пелагея Ферапонтовна, — да как бы все деньги в ресторациях этих не просадить…
— Ничего. Я заработаю. И вам вовсе не надо переделывать чужие платья.
— Это ты о наркомше, что ли? — Пелагея Ферапонтовна усмехнулась. — Никто ничего не переделывал. Она вышивку дернула, ну и испортила. Я вернула все как было. Еще, говорю, что понадобится, обращайтесь.
— Мама — великая рукодельница, — заметила Нюра с улыбкой.
— Починить могу что угодно, погладить, постирать. Мне не сложно. Для Нины-то Фердинандовны. А то костюмерша ваша только дым из ноздрей пускать умеет да ругается, как возчик.
— Сейчас многие такие, — отозвался Андрей с таким видом, словно ему было по меньшей мере лет пятьдесят.
— Многие-то многие, да я этого не люблю. Не на то человеку язык даден. — Пелагея Ферапонтовна нахмурилась и подалась вперед. — А ты бы, Андрюша, задружился с наркомшей, а? У дамочки-то влияние большое. Глядишь, она бы тебе и пособила с отдельной квартирой-то. Сам же говоришь, что тебе с Нюрой жить негде, а кооператив строить — вообще без штанов останешься.
Андрей вздохнул, на его красивое лицо набежало облачко, отчего он стал казаться еще интереснее.
Нюра не сводила с него влюбленных глаз.
— Сами попробуйте с ней задружиться, — ответил актер сквозь зубы. — Думаете, я не пробовал? У, это такая… — Он хотел сказать что-то резкое, но сдержался. — И потом, мало ли что она потребует взамен…
Нюра поглядела на него расширившимися глазами и повернулась к матери.
