— Ничего. Помнишь Зою Ходоровскую? Там соседка еще радовалась, что не дала ей в долг.
— Но тут же совсем другая ситуация, — удивленно заметил Петрович.
— Абсолютно, это-то и интересно. Что, если Резникова взяла в долг такую приличную сумму, заранее зная, что не придется ее отдавать? Мне-то она ни слова об этом не сказала, кстати.
— А если ее спросить?
— А я не хочу, — усмехнулся Опалин. — Хватит того, что она об этом умолчала.
— Или забыла. Может такое быть?
— Может. Вполне.
— И что ты собираешься делать?
— Собирался, — поправил его Иван. — В общем, я хочу отпустить и ее, и дворника и понаблюдать, что будет. Но — у Твердовского я уже побывал. Он согласен дать нам сотрудников только для одной слежки. Со второй — либо мы справляемся своими силами, либо…
— Либо не отпускаем, — закончил за него Петрович.
— Отпустить ее, а дворника оставить здесь, — предложил Яша. — Или наоборот.
— Конечно, наоборот, — подхватил Петрович и повернулся к Опалину: — Как хочешь, Ваня, но Яхонтову я не верю. Посмотри на Резникову как следует — какая из нее соблазнительница? Пугливая серая мышь. Так что организуем слежку за дворником, а Резникова пусть посидит под замком, пока мы во всем не разберемся. Объясни ей, что это для ее же безопасности.
— У нас тут не санаторий, — мрачно ответил Опалин. — Если нянька ни в чем не виновата, она не заслужила сидеть.
— А если ты ее отпустишь и ее зарежут? Ты же потом будешь себя корить.
— Восемь человек уже убиты, но двое почему-то уцелели. — Глаза Опалина потемнели, желваки заходили ходуном. — Мне нужны — оба — на свободе. И обоих нельзя упускать из виду. Резникова живет в коммуналке у Покровских ворот, там есть кто-нибудь из наших?
Петрович вздохнул. Он слишком хорошо знал Опалина и видел, что тот уже все решил. Мышеловка, а вместо наживки в ней человек. Явятся ли мыши? Засуетится ли кусочек сыра и выдаст ли своих подельников?
— Ну Позняков там живет, — пробурчал Петрович, — только какой в этом смысл? Он в отпуске сейчас. И вообще…
Дверь распахнулась без стука, и в кабинет, топая подагрическими ногами в резиновых сапогах, вошел совершенно седой старик с пушистыми кавалерийскими усами вразлет. Толстовка и потертые штаны с пузырями на коленях колоритно дополняли его внешний облик. В правой руке посетитель нес удочку и хмуро прищурился, завидев Опалина, который поспешно поднялся с места ему навстречу.
— Василий Михайлович, вот, пришлось вас побеспокоить… слишком уж важное дело…
— Важное, важное, да они все важные, — скрипучим голосом объявил старик. — Важное дело, Ваня, это щука… Такая хитрая бестия — второй день ловлю и никак поймать не могу. Все приманки обкусывает и уходит, зараза… — Он вздохнул. — Ладно, показывай, чего там у тебя…
— Да вы присаживайтесь, Василий Михайлович, — засуетился Логинов, освобождая свое место, хотя в кабинете имелся еще один свободный стул.
Яша сквозь очки изумленно взирал на кутерьму вокруг старого рыбака, который решительно отказался садиться и, взяв увеличенное фото с изображением загадочной незнакомки, которое ему дал Опалин, принялся его рассматривать.
— И ради этого вы выдернули меня в Москву? — пробрюзжал старик, возвращая снимок.
— Вы ее знаете, Василий Михайлович? — нетерпеливо спросил Петрович.
— Ну так, — усмехнулся тот. — Марья Груздева, она же Василиса Невзорова, она же Марья Петровская, она же Манька Балалайка. Личность известная, налетчица… впрочем, ее подвиги можно перечислять долго. Зачем она вам?
— А почему ее нет в картотеке? — спросил Опалин сердито.
— С какой стати ей там находиться? — пожал плечами старик. — Она же всё, тю-тю, амба. Расстреляли ее, Ваня. В городе Орле в 1932 году.
— Вам нужно мертвых душ? — спросил Собакевич очень просто, без малейшего удивления, как бы речь шла о хлебе.
— Не может быть! — вырвалось у Опалина.
Яша весь обратился в слух и застыл на месте, вытаращив глаза. Что касается Петровича, то он лучше владел собой, но тоже, очевидно, пребывал в замешательстве.
— Что значит — не может быть? — сухо спросил Михалыч. Он поднес снимок ближе к глазам и всмотрелся в него. — Да она это, совершенно точно. И платьице цветастое, все как она любила. Мне ж однажды ее арестовывать пришлось, — добавил он, усмехнувшись. — Но тогда она вывернулась: юность, тяжелое влияние царского режима, все дела. Только я никогда не сомневался, что она не остановится и рано или поздно получит свое.
Тут Опалину пришлось объяснить, что, если гражданку Марью Груздеву — и так далее — расстреляли в 1932-м, она никак не могла разгуливать по Москве в 1935-м. Потому что иначе, товарищи, получается какая-то чертовщина, мистика и вообще лютая чепуха. Попутно он изложил гостю все обстоятельства дела. Василий Михайлович внимательно выслушал своего молодого коллегу и задумался.
— Любопытный поворот, — проговорил старик с расстановкой. — Теперь я даже не жалею, что не поймаю сегодня мою щуку…
