появлением перед милой молодой хозяйкой хутора Веселого.
Приступы болезни то усиливаются, то затихают. Когда становится легче, он вновь
возв;ращается к заветной мыlbли, хотя в душе остается буря мучительных сомнений.
Иван Иванович Зиновьев ободряет растерявшегося друга й, как можно предположить,
добровольно берет на себя деликатные ^обязанности связного между ним и Натальей.
Однако поэт неумолим и даже рассержен каким-то неуклюжим шагом И. И. Зиновьева.
В шутливо-грубоватой записке (она была опубликована лишь в 1974 г.) он выговаривает
своему помощнику в сердечных делах: «Вы после этого... не1 друг мой, а разбойник и
душегубец. Вы видели, какая у меня рожа, стало быть, должны были понять, что я
вынес в последнее время. Вопрос быть или не быть теперь решен окончательно, т. е. не
быть. Ехать, значит еще раз назвать себя мерзавцем, еще раз поступиться без смысла и
цели...
А ведь, милый мой Иван Иванович, она... Нет, лучше не поеду! Скажите, что я
болен. Хорошо также былр бы принять мне лекарство из Ваших дружеских рук, т. е.
смертельную потасовку за все, за все... Вы знаете, за что...
А Вы все-таки душегубец.
Весь Ваш
Одуревший».
Как разительно не похож мужской стиль этой записки на его лирическую
эпистолярную прозу, обращенную к любимой. Самое сокровенное и нежное он
намеренно прячет зк «дворницкими» словечками — и эта «рожа», и этот «Одуревший»
лишь неловко и поспешно-смуйденно надетай маска, за которой он скрывает одно: как
бы йе подвести девушку таким желанным для йего, но неблагоразумным для ее бу-
дущего визитом к Матвеевым.
Всё его существо тянется туда, в маленький дом у светло-
го пруда и приветливого сада, но он, по прошествии уже двадцати томительных
дней, еле может поднять от подушки горячую голову, чтобы написать Наташе
84
несколько успр-коительных строк. «Боже мой! — сокрушается он., — как мне тяжело
болеть в такое благодатное время, когда все цветет и поет!»
Никитина пользовали сразу три лекаря, потом остался }]ищь один, — увы,
выздоровления почти не наблюдалось. $0 он крепится, надеется — ведь с ним и не
такое еще бывало. Спасибо двоюродной сестре Анне Николаевне Тюринрй, добрейшей
Аннушке, ставшей неотлучной сиделкой у постели изнемогшего Ивана Саввича. Нервы
его напряжены до предела, он болезненно вздрагивает от внезапного скрипа дверей и
неосторожных шагов кого-либо из домашних.,В свободные часы его навещают
серьезно озабоченные случившимся де Пуле, Зиновьев, Михайлов, Суворин... Правда, в
хронике его недуга никто не упоминает о беспокойстве за здоровье сына Саввы
Евтеича: видно, старик насмотрелся всякого и считал, что тот, мол, и на сей раз
выдюжит, — а, впрочем, Бог его знает...
Наталья Матвеева сердцем почувствовала, что пришла большая беда, что хоть и
бодрится дорогой ей человек, но ему действительно очень плохо. И она решается на
поступок, который в глазах воронежских обывателей может чуть ли не зачеркнуть ее
репутацию, — она просит, настаивает разрешить ей вместе с А. Н. Тюриной ухаживать
за слабеющим день ото дня Никитиным.
Наивная милая Наташа, она не понимает, как пошлы и безжалостны здешние
мещане, готовые затоптать всякого, кто нарушит их неписаные законы фальшивой
морали. И потом, что увидит эта великодушная девушка: как он, такой ранимый и
гордый, такой до крайности стеснительный, умирает на постоялом дворе (двор
содержал какой-то съемщик) среди брани и гама извозчиков, как Савва Евтеич
заявляется под вечер навеселе, как кухарка Маланья ворчит на дороговизну продуктов
на Щепном базаре, наконец, как он исхудал и бредит по ночам... Конечно, нет. «Вы,
ради Бога, оставьте Вашу мысль о посещении Воронежа (кроме многих других
причин), — решительно отказывает он Наталье Матвеевой, — уже по тому одному, что
мне запрещено строжайше всякое душевное волнение». Это правда, нр? разумеется,
еще больше правды в ;ом, что он беспокоите^ за ее доброе имя и будущее и,
взволнованный ее смелым, почти родственным намерением, утешает и оправдывается:
«...неужели Вы думаете, что я Вас не понимаю, что я не вижу
ДО
в Вас женщины, способной возвышаться до подвига».
Более 110 лет спустя был опубликован фрагмент письма Натальи Антоновны к
одному из друзей Никитина, где она рассказывает о тех пережитых ею тревожных днях.
«Мне было очень тяжело, — признавалась она, — что я не могла быть при нем во
время его тяжелой болезни и ходить за ним как сестра. Но он сам не захотел этого. Я
писала к нему, просила у него позволения приехать в Воронеж — он не позволил. Я бы
не послушалась, зная, что он иногда, в особенности в отношении меня, обращал
слишком много внимания на светские приличия и суждения, которыми я не очень-то
дорожу, когда совесть чиста, но он, зная, что я не послушаюсь его простого, отказа,
написал мне, чтобы я не приезжала потому, что ему строжайше запрещено всякое
душевное волнение и что оно может быть для него гибельно. Против этого я не смогла
ничего возразить — и надо было покориться!».
«Надо было...», но не покорилась! Видно, еще мало знал Иван Саввич гордую
генеральскую дочь, отринувшую непримиримые законы провинциального света во имя
