— Тьфу, дитё неразумное, — сплюнул один из почтенных стариков, дед Шишок. — Да кто о том говорил? Я того не слышал. А вы слышали, мужики?
— Не слышали! — хором закричали сосельники.
— Добрый сват Епишка!
Дед Шишок поднял над облезлым треухом сморщенный палец.
— Во! Чуешь, Епишка, как в тебя обчество верит?
— Чую, дедко, — рассмеялся Епишка, и лицо его приняло обычное плутоватое выражение. — Пойду свашить, да вот токмо, еситное горе, наряд у меня не боярский.
Наряд у Епишки и в самом деле был неважнецкий, но Шишок успокоил:
— Ничо, обрядим. А ну, православные, глянем в сундуки!
Испокон веков самую лучшую сряду на Руси хранили в сундуках. И часу не прошло, как стал Епишка хоть куда. Нашли для свата голубой суконный кафтан, шапку на лисьем меху и даже белые сапожки из юфти.
Сложнее дело оказалось с подбором свахи. Мужики и так и сяк прикидывали, но ни одна из баб на звание свахи не подходила.
Пришлось старосте идти в хоромы.
— Прошу прощения, барин. Дело у меня семейное. Дочь хочу замуж выдать.
— Доброе дело, Иван Осипович. Рад помощь оказать. В чем нужда?
— Да не столь она и велика, но и немала. Сваху не можем сыскать, дабы старинный обряд ведала.
— Чего ж искать, Иван Осипович? Не тебе ли знать, кто у нас старинные обряды ведает.
— Мамка Улита Власьевна, что твою дочь пестовала. Но, боюсь, откажет.
— Тебе, может, и откажет, а меня послушает. Не такая уж она и старая, во здравии и полном разуме. Так что будет тебе сваха.
— Не забуду твоей доброты, барин.
— Пустяки, Иван Осипович.
Улиту Власьевну даже уговаривать не пришлось. Обрадовалась:
— Докука мне без Ксенюшки. С превеликой охотой сватать пойду. Никогда простолюдинами не гнушалась. Я ведь тоже не дворянского рода. Засиделась тут.
Допрежь сенная девка Улита была кормилицей Ивана Васильевича, а затем пестовала его дочь…
Осенив крестом свата и сваху, дед Шишок повелел им шествовать к дому старосты. И те чинно пошли, но звонарь вдруг почему-то повернул вспять.
— Ох, недобрая примета. Расстроит нам свадьбу Епишка, — досадливо махнул рукой Шишок. — Чего тебе?
— Кочергу с помелом забыл. Без того сватать не ходят, — ответил Секира.
— Молодцом, Епишка, — одобрила Улита. — Ведаю о таком деле.
Вновь пошли: Улита с хлебом-солью, сват — с помелом да кочергой наперевес.
Иван Осипович свахой был весьма доволен, а вот Епишку принял с прохладцей.
«Баюн и бадяжник. Ужель другого мужика не сыскали?».
Однако сват оказался настолько почтительным, настолько степенно и толково свашил, что Иван Осипович начал помаленьку оттаивать. Понравились ему и кочерга с помелом, и хлеб-соль, и на диво обстоятельный разговор. Все-то вел Епишка по чину да обычаю, нигде палку не перегнул, нигде лишнего слова не брякнул. Будто век в сватах ходил.
И Улита постаралась. Голос ее мягкий и задушевный умилил Ивана Осиповича. Когда хозяин отведал хлеба-соли, Епишка облегченно вздохнул: дело к согласию.
— Хлеб-соль принимаю, а вас под образа сажаю, — молвил по обычаю Сусанин, с легким поклоном указав свату и свахе на красный угол.
Тут Епишка и вовсе возрадовался, да и Улита заулыбалась. Трижды земно поклонились они хозяину и чинно сели под образа.
Иван Осипович вытянул из-за иконы малый столбец.
— Дочь моя не сиротой росла. Приданое припасли. Что Бог дал, то и купцу-молодцу жалуем.
— Да купец и без приданого возьмет! — забыв про обычай, весело вскричал Епишка.
Иван Осипович нахмурился.
— Не нами заведено, сваток, не нам и заповедь рушить. Я, чай, не нищеброд, скопил дочери малость.
Сусанин придвинулся с рядной грамоткой к оконцу, и начал не спеша вычитывать приданое. И мужикам и жениху «по тому приданому» невеста «полюбилась». Теперь дело было за смотринами. Долго судили да рядили, кого выбрать в смотрильщицы, наконец, остановились на деревенской свахе Лукерье. Но больше всего споров выпало о «родне и гостях», кои должны были сопровождать Лукерью. Родня у жениха нашлось, а вот в «гости» набивалась вся деревня. Ведали: будет у Сусанина доброе угощение. Поднялся галдеж, кой едва унял дед Шишок:
— Угомонитесь, неразумные! Как бы вы не кричали, как бы не бранились, но всей деревне в избу старосты не влезть. Да такое и на Руси не водится. На смотрины ходят малым числом. А посему пойдет невесту глядеть пять мужиков. И дабы боле спору не было — кинем жребий. Любо ли?
— Любо, Шишок!
Вскоре пять счастливчиков, вкупе со сватом, свахой и смотрильщицей, направились к невесте. Их никто не встречал: на смотринах хозяева из избы не выходили, однако для гостей стол накрывали.
Вошедшие, перекрестив лбы, поклонились Ивану Осиповичу и уселись на лавки. Перемолвившись несколькими обрядовыми словами, Лукерья произнесла напевно:
— О купце-молодце все наслышаны. Хочется нам теперь на куницу-девицу глянуть.
— Можно и глянуть, — крякнул Иван Осипович.
Антонида вышла в голубом, расшитом шелками сарафане, в легких чеботах красного бархата, тяжелую русую косу украшали алые ленты. Зардевшись, глянула на мужиков и низко поклонилась, коснувшись ладонью пола.
Мужики довольно заговорили:
— Добрая невеста!
— Цветень!
Но тут мужиков оборвала строгая Лукерья:
