Лишь один мужик, имевший неженатых сыновей, не появился в избе старосты. Сабинка, тот самый Сабинка, кой прохладно относился к Ивану Осиповичу. Угрюмый, ворчливый мужик, давно решивший для себя, что порога не переступит избы старосты. Да и Богдашка, после позорного для его поединка, не питал никаких надежд на благожелательный исход. Антонида метлой погонит его с крыльца.
По всей Руси Покров шумел свадьбами, а в Деревнищах было тихо. Мужики, встречаясь, толковали:
— Зазнался староста. Нужны мы ему, как клопы в углу. Ему, вишь ли, купецкого сына подавай.
Напрасно сетовали мужики: Иван Осипович поджидал Сабинку с сыном. Он еще со цветеня решил: Богдашке быть мужем дочери. Правда, чересчур говорлив, но нравом веселый и добрый. В мать пошел: самая веселуха в деревне. Да и в работе Богдашка не из последних, от трудов не бегает. При этаком муже двор не захиреет. Одно худо — Сабинка черств, бирюк бирюком, с таким сватом сидеть за одним столом докука. Но дочке не со сватом жить.
Как-то, будто ненароком, обмолвился:
— Намедни Богдашку видел.
Антонида сидела за прялкой. Подняла на отца голову, и тот заметил в ее глазах нескрываемое любопытство.
— И что?
— Шапку приподнял, поздоровался и дале зашагал. До сих пор глаза на меня поднять боится.
— Зря ты его поборол, — вдруг высказала Антонида.
— Зря? — нарочито удивился отец. — Ах да…Полцарства бы ему отдал и царевну в придачу.
Ничего не сказала Антонида, лишь смущенное лицо к веретену склонила. Но это окончательно убедило отца, что дочь будет согласна выйти за Богдашку. Надо бирюку намекнуть.
И случай подвернулся. Шел Иван Осипович в Деревнищи к своей Устинье и увидел впереди себя увязшую в грязи телегу, тяжело груженую сеном. Лошаденку отчаянно нахлестывал вожжами Сабинка, но та храпела, выбивалась из сил, а воз — ни с места.
— Погодь, Сабинка, битьем не поможешь. Дай ей передохнуть.
Сабинка хмуро глянул на старосту, проворчал:
— Дождь вчера прошел, будь он неладный.
— С угодья на двор? А где же сын?
— На угодье оставил.
Иван Осипович огладил потную лошадь, легонько потрепал ее за холку.
— Ты уж постарайся, касатушка, помогу тебе. А ты, Сабинка, за узду тяни.
Иван Осипович ухватился обеими руками за осевшую в грязь ступицу, крикнул:
— Тяни, Сабинка!
Лошадь натужно всхрапнула и вытянула воз. Мужик головой крутанул:
— Двужильный ты мужик, староста. Должок за мной.
— Истинно. Приходи завтра с супругой. Потолкуем.
— Дык… Придем, Иван Осипыч.
На другой день состоялся «сговор», но Иван Осипович повторил свою просьбу:
— Свадьба — по старинному обряду.
Сабинка сник.
— Не суметь мне, Иван Осипыч. Почитай, весь обряд забыл, да и говорун из меня никудышный. Всё дело спорчу. Мать же намедни ногу подвернула, едва ковыляет.
— Жаль, Сабинка. Надо сватов подыскать. Потолкуй с мужиками, стариков опроси. Они, небось, кое-что и помнят.
— Потолкую.
И начались для Сабинки хлопоты! Первым делом надлежало выбрать сваху и свата. Мужики, конечно, кое-что помнили из свадебных обрядов, но каждая свадьба была с особыми изюминками, кои и вносили сумятицу. И долго бы не пришли к единому выводу мужики, если бы им не подвернулся звонарь Епишка.
— Проще простого, православные. Я в Костроме десятки раз в сватах ходил. Всё до мелочей помню.
— Брешешь, Епишка.
— У отца Евсевия справьтесь.
Справились, на что батюшка изрек:
— С молодых лет Епишка в скоморохах ходил. Частенько на боярских пирах и свадьбах обитался. Костромской владыка, царство ему небесное, непотребные дела скоморохов пресек, тогда Епишка сватом заделался. Отец же его в Ипатьевском монастыре отменным звонарем был, иногда и Епишку на колокольню брал. Тот хоть и бадяжный[179], но к каждому делу был схватчив. После кончины отца, зело добрым звонарем стал, однако в обители великий грех содеял. В Светлое Воскресение Господа нашего нерукотворного надлежало Епишке праздничный звон учинить, а тот на колокольне уснул, понеже его зеленый змий свалил. Игумен выгнал Епишку, а тут в Домнине храм воскресения возвели. Владыка меня на сей храм благословил, но упредил: искусные звонари — редкость, послать некого. Правда, есть один мастер, да зело винцо уважает. Коль даст зарок и клятву Спасителю, что с усердием будет храму служить, с собой возьми. Взял и пока слово свое держит. В урочное время всегда в колокол ударит, но от винца его, раба грешного, не отвадишь. Как с колокольни слезет, всюду чару рыщет, аки зверь лесной добычу.
— Изрядно ли Епишка свашил, батюшка?
— Изрядно, дети мои. Токмо пригляд за ним нужен.
— Приглянем, отче.
Мужики, благо после страды больших дел не было, и предстояла сытная свадьба, подались к звонарю.
— Так и быть, Епишка, быть тебе сватом.
И все же один из мужиков усомнился:
— Как бы чего лишнего не брякнул. Староста может и завернуть экого свата.
Епишка осерчал:
— Не пойду сватом.
— Да как же так? — подивились мужики. — То немалая честь от всего мира.
— Не пойду, еситное горе!
«Еситное горе» было для Епишки наивысшим сквернословием, но почему «еситное» мужики так и не познали.
Звонарь даже шапку оземь.
— Не пойду, коль мне доверья нет.
