— Мне и без них хорошо, — горделиво повела плечом Антонида, но отец ведал: последние слова дочери напускные.
И недели не прошло, как все мужики Деревнищ проведали, что староста намерен выдать свою дочь замуж, и не за какого-нибудь барского слугу, а за деревенского парня. Весть всколыхнула сосельников, тем более деревенская сваха Лукерья (именно ей дал намек староста) летала из дома в дом. Ее впускали, как самую дорогую гостью, усердно потчевали, ведая, что от ее слов, рассказанных старосте, будет во многом засвистеть судьба сына.
Лукерья же, довольная небывалым почетом и щедрым угощением, рассыпалась хвалебными речами:
— Антонида уж такая пригожая девка, что на всем белом свете не сыскать. Статная, лицом белая, коса пышная ниже пояса. А уж домовитая, в делах тороватая!
Мужики кивали, однако ведали, что дочь старосты не такая уж и раскрасавица, и все же недурна собой. В остальном же Лукерья права: девка и умна, и рачительна.
Первый мужик заявился к старосте перед масляной неделей, но получил отлуп:
— Раненько пожаловал. Впереди Великий пост, какая уж тут свадьба? На Покров дочь выдам, и чтоб всё было по старинному обряду.
Мужики приуныли, а Иван Осипович посмеивался:
«Ишь как загоношились. Пусть надежду лелеют. Мы ж с Тонюшкой торопиться не станем. Свадьба скорая, что вода полая. До Покрова к парням приглядеться надо».
В крестьянских хлопотах и заботах время стрелой летит. В цветень мимо изгороди двора старосты шел русокудрый молодец. Увидел Антониду, коя полола лук, и озорно крикнул:
— Здорово жили, Антонида Ивановна! Не подмогнуть ли?
Антонида распрямила спину, откинула косу за плечо. Опять этот Богдашка. Он и прошлым летом в первый Спас ей наливное яблочко через изгородь кинул.
— Лови, Антонида Ивановна, яблочко волшебное.
— Отчего ж, волшебное?
— А кто его в полночь скушает, тот красотой нальется.
— Да ну тебя, пустомеля.
— А вот и скушаешь, дабы губки алыми стали. Уж так любо алые губки целовать.
Антонида зарделась малиновым цветом. Впервые ей довелось услышать от парня т а к и е бесстыдные слова.
— Ступай! Видеть тебя не хочу охальник.
Но Богдашка знай лыбится белыми зубами.
— Хочешь, поцелую?
— Отца позову!
Богдашку как ветром сдуло, а Антонида еще долго не могла прийти в себя. Презорник! Костерила охального парня, однако слова его задели за живое, ибо от них веяло какой-то чудодейственной силой. Отцу она ничего не рассказала, да и Богдашка постепенно забылся. Но вот вновь он напомнил о себе.
— Без помощников обойдусь.
— Да так ли, Антонида Ивановна? Глянь, какой я сильный.
Богдашка и впрямь выглядел добрым молодцем: рослый, крутоплечий, подбористый. Но Антонида насмешливо молвила:
— Сила без ума — обуза.
Богдашка распахнул калитку и медведем ринулся в огород, в коем росли три яблони. Одна из них почему-то посохла, сиротливо шелестя единственной зеленой веткой.
— Да я это дерево с корнями вырву!
— Коль выдернешь, полцарства своего отдам и царевну в придачу, — услышал Богдашка позади себя чей-то насмешливый голос.
Обернулся — и куда прежняя озорная отвага девалась.
— Прости за вторжение, Иван Осипыч.
— Чего оробел? Выдирай древо.
— Не осилю, Иван Осипыч.
— Да ты, погляжу, не так и силен, Богдан сын Сабинин.
— Не жалуюсь, — переступая с ноги на ногу, молвил Богдашка.
Отец лукаво глянул на Антониду.
— Испытаем его, дочка? Давай-ка поборемся, детинушка.
— Да ты что, Иван Осипыч, — и вовсе засмущался Богдашка. — Не пристало крестьянскому сыну старосту подминать.
— А ты подминай. Я хоть и староста, но тоже сын крестьянский. Давай!
— Не подстрекай, Иван Осипыч. Старый ты.
— Старый?!
Тут уж Сусанину угодила шлея под хвост. Это он-то старый?
Скинул кафтан, засучил рукава льняной рубахи и подступил к Богдашке.
— Вали старика. Вали, сказываю!
Богдашке ничего не оставалось делать, как принять вызов. Тем более, дочка старосты рядом. Пусть удостоверится, какой он ловкий да сильный.
Схватились! Богдашка помышлял валить «старика» не сразу, а исподволь, дабы уж совсем не осрамить его, но когда почувствовал в руках Иван Осиповича медвежью силу, то решил бороться в полную мочь.
— Вали, вали старика, Богдашка! — натужно выкрикнул Иван Осипович и, улучив момент, оторвал детину от земли и уложил его под яблоню.
Богдашка поднимался с ошарашенными глазами. Антонида же звонко рассмеялась.
— Ну и силач ты, Богдашка. Да тебя любой старик подмышкой унесет.
Посрамленным уходил Богдашка со двора старосты, а Иван Осипович задумчиво глянул ему вслед…
После страды вновь зачастили к старосте сваты. Сусанин с уважением каждого встречал, неторопко расспрашивал и разглядывал жениха, а напоследок поднимался с лавки и высказывал одно и тоже слово: «Покумекаю». Хотя мог обойтись и без смотрин, ибо досконально знал каждого мужика и его сыновей, но стародавний обычай требовал — принять любого свата.
Антонида лишь пытала, кто приходил, и на том ее расспросы заканчивались, словно ей было все равно, кто домогается ее руки.
