Лукавил владыка! Третьяк Федорович был наслышан, что архиепископ обладает огромным богатством, но скрягу не переделаешь. Скорее у курицы молоко выпросишь, чем у него кусок хлеба. Но коль царь одобрит возведение крепости, он, воевода сам поедет в Москву и намекнет в приказе государевой казны о «скудости» Ростово-Ярославской епархии. Тут уж Давыд не отбрыкается.
В конце беседы Сеитов молвил:
— В Губной избе сидит странный человек. Ничего не хочет рассказывать. Одно твердит: зван в Ростов владыкой, с ним и разговор поведу.
— Зван мною в Ростов? — хмыкнул архиепископ. — Что за раб Божий, кой в Губную угодил?
Воевода пожал плечами.
— Одно ведаю. Звать Ивашкой.
— Ивашка?.. Кой он из себя?
— Молодой мужик. Силен, как бык. Вкупе с ним сидят в Губной мать с женкой.
Святитель оживился:
— Ведаю сего молодца!.. Но почему он в Губной избе оказался?
Сеитов поведал, на что владыка молвил:
— И впрямь странный. Но за ним вины нет. Прикажи, Третьяк Федорович, доставить ко мне всё семейство.
Как ни скуп был Давыд, но за свое «чудесное» спасение он мошны не пожалел.
«То святой Иоанн на крутояре в Ивашку воплотился, — раздумывал он. — Надо в честь Иоанна новый храм возвести, а сего дюжего молодца к себе приблизить. Мало ли лиха какого может приключиться, а жизнь — всего дороже. Пусть Ивашка в оберегателях походит, и семью его пристрою».
Иванку, Сусанну и Настену привели в одноярусные владычные терема, соединенные сенями с деревянным храмом Спаса на Сенях, кой являлся домовой церковью святителя.
Худощавый человек в бархатной камилавке и подряснике велел повременить в сенях.
— Владыка молится. Ждите.
Ждали! Едва ли не час ждали. Сидели молча, каждый со своими думами.
Иванка был внешне спокоен, однако в голове засела неугомонная мысль: как-то всё обойдется? Сорвал мать и жену с Курбы, а как дале сложится — одному Богу известно.
Наконец появился молодой служка архиепископа и молвил, кивнув Иванке:
— Пойдем к владыке.
— А как же мы? — спросила Сусанна.
— Погодя всё изведаете.
Владыка принял в своих покоях. Кресты, образа в серебряных окладах, усеянные драгоценными каменьями, своды, расписанные именитыми иконописцами и знаменщиками: по золоту пущены синие и червчатые[123] кресты в переплет с цветами, а в цветах — лики херувимов[124], запах ладана… Всё живописно, благолепно, как будто угодил в райский уголок.
В красочном кресле восседал владыка в митре[125]. Дородный, улыбчивый.
Иванка перекрестился на иконы, низко поклонился.
— Привел-таки Господь ко мне, сын мой. Божья рука — владыка… Служить мне верой и правдой будешь?
— На то и заявился, владыка… Но допрежь хочу тебе открыться, как на исповеди. А там уж решай, святой отец.
— Аль зело грешен?
— Грешен, владыка. Ты меня зрел в граде Ярославле, но сам я из Курбы, бывшей вотчины князя Курбского. Пахал землю и на князя, и на дворянина Котыгина, а затем вотчину отдали Борису Годунову. Не заладилась при нем моя жизнь. Барщина и оброки затяготили. Вот и надумал всей семьей к тебе, святой отец, податься. Но ушел я не по-доброму.
— Аль лихое дело учинил? — насторожился владыка.
— Сбежал, не дождавшись Юрьева дня. Лихого же дела за мной, что ни живу, не было. Тиун Годунова, поди, ищет меня.
Владыка покачал головой.
— Бежать от господина своего — грех не малый, сын мой. Не чаял я, что ты в бегах окажешься. Не чаял.
— Вижу не по нраву тебе, владыка, речь моя. А коль так, отпусти меня с миром. Вернусь к тиуну. Бог даст, до смерти не забьет.
Озаботился владыка. С грешком сей дюжий молодец. Борис Годунов ныне государев рында. Досаждать ему зело невыгодно. Правда, он еще не окольничий и не боярин, большой власти на Москве не имеет, но все же один из приближенных царя. Тиун из вотчины доложит ему о бегстве Ивашки, и юный Годунов тому не утешится: ныне каждый мужик на золотом счету. Сыск повелит тиуну учинить. Но у тиуна руки коротки до владений епархии: туда ему хода нет.
— Кто-нибудь ведает, сын мой, что ты ко мне снарядился?
Иванка замешкался. Сказать или утаить? Лучше сказать. Уж будь, что будет.
— В Ярославле, владыка, ты меня с одним мужиком видел. То — мой тесть Слота. Но я на кресте поклянусь, что он никому о моем уходе в Ростов не поведает.
— А ведь его тиун первым пытать начнет. Всю подноготную вытрясет.
Перед побегом Иванка и Слота и о такой вероятности толковали, на что тесть молвил:
— Тиуну будет один сказ: «Иванка не первый и не последний мужик, кто в бега срывается. Бегут же и в Дикое Поле, и в заволжские леса, а кто и на Югру. Каждому сосельнику пути беглых ведомы. Я же скажу, что сошел в Дикое Поле. Там и вовсе сыскивать не станут».
Архиепископ поправил на голове митру.
— Здраво, сын мой. У казаков один ответ сыскным людям: «С Дону выдачи нет». Здраво.
Владыка поднялся из кресла и подошел к Иванке.
