Сытенный двор стоял позади владычных палат. Тут было людно, сновали винокуры, медовары и бочкари, стряпчие, хлебники и калачники; с подвод носили в погреба, поварни и ледники мясные туши, меды и вина, белугу, осетрину, стерлядь просоленную, вяленую и сухую, вязигу, семгу и лососи в рассоле, икру черную и красную в бочках, белые грузди, рыжики соленые, масло ореховое, льняное, конопляное и коровье, сыры, сметану, яйца…
У Иванки в глазах зарябило от обильной владычной снеди.
— Не бедствует, святый отче.
— А чего ему в нищете ходить, Ивашка? Наш владыка один из самых богатых, опричь московского митрополита. У него, чу, одних крестьян боле пяти тыщ.
К парням подошел стрелец в белом суконном кафтане с голубыми петлицами по груди. Через плечо перекинута берендейка[127], у пояса — сабля в кожаных ножнах. (Пищаль и бердыш оставил в караульной избе). Глаза зоркие.
— С кем идешь, Неверка?
— Зело чутко бдишь, стрельче. Молодцом! Доложу святителю. Чару тебе поднесет и новый кафтан за верную службу. Опаски не держи, то — по приказу самого владыки.
— Ну-ну, — кивнул стрелец и, пытливо оглядев двор, удалился в караульную избу.
— Найдем допрежь деда Михея.
Его нашли в одном из подвалов. На каменных стенах горели в поставцах факелы. Среди бочек, кадей и чанов суетились несколько работных людей. Духовито пахло медами.
— Гость к тебе, дед Михей! — оживленно воскликнул Неверка, подойдя к невысокому, сутуловатому медовару с пышной седой бородой. Тот мельком глянул на Иванку и вновь склонился над чаном, поводя в нем саженной деревянной лопатой.
— Гость, грю!
Дед сердито отмахнулся.
— Опять бражника привел. Ступай, Неверка. Не будет вам чары.
— Да не бражника к тебе привел, а нового ближнего слугу владыки, кой повелел ему оглядеть Сытенный двор и медовуши.
Михей вприщур глянул на Иванку, хмыкнул.
— Аль оберегать святителя нанялся?
— Как угадал?
— Поживешь с мое, многое умыслишь. Пойдем, коли так.
Михей повел парней по высокому, обширному подвалу, указывая на меды сыченые, красные, и белые, смородинные, ежевичные и можжевеловые, приварные и паточные, ставленые и малиновые на хмелю.
Не забыл дед Михей показать и лучшие меды — «боярский», «княжеский», «царский», да «обарный».
— Этими владыка особливо тешится. Дам и вам испить.
Парни отведали, похвалили.
— Искусен же ты, медовар, — молвил Иванка. — Как готовишь такое яство? Вот хотя бы мед обарный?
— Могу и поведать, коль владыка прислал. Вишь, что молодые работные творят? На выучку ко мне владыка поставил. Двое разводят медовые соты теплой водой и цедят через сито. Воск удаляют и сюда же в кадь хмель сыплют. Другие — варят отвар в котле.
— И долго?
— Покуда до половины не уварится… А теперь глянь на тех молодцов. Выливают отвар в медную посудину и ждут, пока не остынет… А вот то — хлеб из ржицы. Не простой хлеб. Патокой натерт да дрожжами. Кладем его в посудину. Стоять пять дён. А как начнет киснуть, тогда самая пора и в бочки сливать. Боярский же мед инако готовим. Сот берем в шесть раз боле, чем воды, и настаиваем седмицу. Опосля сливаем и подпариваем патокой. Вот те и боярский мед.
— А царский?
— Про то не поведаю. Сам готовлю, но молодцам не показываю.
— А чего ж таем-то?
— Молод ты еще, детинушка, — степенно огладил бороду Михей. — Ведай: у всякого мастера своя премудрость. Мой мед царю ставят, а нарекли его моим именем — «михейкиным» медом. Вот так-то, молодцы. А теперь ступайте, недосуг мне.
— Спасибо за мед, дед Михей, — поблагодарил Иванка и повернулся к Неверке. — А сейчас веди меня в поварню.
Купец взбулгачил не только свою слободу, но и весь град Ярославль. Горожане шумели на торгах и крестцах:
— Не нужны нам иноверческие кирхи!
— То святотатство!
— Дозволь немчинам одну божницу поставить, и другие как грибы подымутся!
— Василий Кондак — истинный христианин. Всем городом стоять за Василия!..
Горожане настолько ополчились против немчинов, что тысячным скопищем направились к хоромам воеводы, и когда тот вышел из ворот, то услышал такой угрожающий гомон, что весь похолодел. Чернь настроена решительно, глядишь, и за орясины возьмется.
Едва уняв сонмище, воскликнул:
— Пусть кто-то один молвит!
Молвил Василий Кондак:
— Нам известно, воевода, что ты не стал супротивничать немцам, и отослал их к владыке Давыду. Владыка же повелел ставить кирху в Кондаковской слободе, вблизи православных храмов. Кощунство!
— Не в моих силах отменить повеленье владыки, Василий Прокофьич. Церковные дела вершит архиепископ.
Мышецкий норовил говорить миролюбиво, в надежде утихомирить толпу, но его слова были встречены до такой степени враждебно, что воевода перетрухнул.
«Надо бы стрельцов кликнуть», — подумал он.
В гвалте неслись разгневанные слова:
— Ты с владыкой немцам потатчик!
— Мздой утешились!
— Весь народ супротив, а ты с владыкой в одну дуду поешь!
— Бить челом государю!
— От всего града челобитную!
Долго шумело сонмище, а когда стихло, оробевший воевода, произнес:
— Я попытаюсь переубедить владыку. Соберусь в Ростов.
Но тут опять взял слово Василий Кондак:
