Малюта опомнился.
— Молчи, пес! Я тебе ничего не сказывал. Молчи!
Малюта так тряхнул Ваську за грудки, что у того серебряные пуговицы на пол посыпались.
— Нем, как рыба, Григорь Лукьяныч. Я у тебя самый преданный пес.
— Ведаю, Васька, ведаю. Один ты у меня остался… Но ныне ни на кого нельзя полагаться. Ни на кого!
Малюта громыхнул по столу тяжелым кулачищем. Чарки опрокинулись, залили мальвазией льняную скатерть.
Скуратов притянул Грязного за ворот кафтана к своей рыжей бороде и хрипло выдавил:
— Ныне и мы по острию ножа ходим. Царь вконец взбесился. Берегись, Васька.
При опале владыки мирским его слугам приходилось тяжко: они обычно разбегались, ведая, что и на них может пасть царский гнев. Была и другая причина: новый архиепископ мог привезти с собой прежних слуг.
Иванка не ведал, как и быть. Дожидаться нового владыки — но тот его оберегателем не звал. И что делать Сусанне с Настенкой? Им владычная поварня пришлась по нраву. А вот ему, Иванке, короткая служба у Давыда оказалось в тягость. Он никогда не чаял стать служкой архиерея. Ему страдная нива роднее дармового сладкого калача.
Иванка ломал голову и бесцельно слонялся по Ростову. Он так и не успел еще, как следует оглядеть город. Сколь красивых боярских теремов и храмов в городе!
У церкви Вознесения неожиданно столкнулся с бортником Пятуней. Тот, признав своего избавителя, повалился в ноги.
— Спасибо тебе, детинушка. Насмерть бы забил меня зятек.
— Да ты встань, Пятуня. Я, чай, не боярин, чтобы мне в ноги бухаться.
— Боярин не боярин, а ныне в добром кафтане ходишь и сапоги на сафьяне. Никак, удача тебе привалила?
— А-а, — вяло отмахнулся Иванка. — А вот зятек твой без стыда и совести.
— Фомка-то? — вздохнул бортник. — У него стыд под каблук, а совесть под подошву. Сердца в нем нет. Всё нипочем. Ему на боку дыру верти, а он: ха-ха! Не зря в каты подался. Не хочу боле о нем толковать.
— А чего не в лесах?
— На Полинку пришел глянуть, дочку. Прихворала малость. Сотами буду пользовать. А мед, сам ведаешь, от всех недугов лечит.
— О том я уже от деда Михея наслышан, владычного медовара.
— Дед Михей пользу меда знает, — кивнул Пятуня. — В его погребах и мой медок водится… На храм любуешься?
— Кажись и не велика церквушка, но сотворена искусно.
— Государев мастер Андрей Малой возводил. Умелец, коих поискать на Руси, да вот царю не угодил. Казнил его царь-батюшка.
— Как это «казнил?» — подивился Иванка.
— А ты и не ведал?
— Да я всё по селам да деревенькам обретался. Глухомань!
— А ты и впрямь чудной. Сам был в лаптишках, а полтинами швыряешься. Ныне, как боярский сын облачен. Не понять мне тебя, детинушка.
— Авось когда-нибудь и поймешь. Так, отчего ж Иван Грозный мастера сказнил?
— На то он и Грозный. Церковь, вишь ли, показалась ему ниже прежней, деревянной, коя стояла на этом месте. Вот и положил Андрей Малой голову на плаху.
— Суров наш государь. Своего мастера не пощадил.
— Близ царя — близ смерти, детинушка. Не нам о том судачить… Жарынь ныне. Не хочешь кваску испить? Избенка моя недалече. Зайдем. Женке мой будешь в радость.
Бортник чем-то пришелся по нраву Иванке, и он согласился, тем паче — дел никаких не было, и он до сих пор не ведал, что ему предпринять.
Избенка стояла неподалеку от деревянной церкви Николы, что на Подозерке, и оказалась она довольно просторной. Была чистой, опрятной, со светлой горенкой. Иванка приметил — из соломенной кровли выступает дымница из красного кирпича. Выходит, изба топится не по черному. Оконца затянуты не мутными бычьими пузырями, а тонкой, прозрачной слюдой. Во дворе — колодезь с журавлем, добротная баня — «мыленка», под поветью уложены березовые полешки. Не так-то уж и захудалым мужиком оказался Пятуня, а вот правежа не избежал.
— Встречай дорогого гостя, Авдотья! — с порога воскликнул хозяин избы.
Иванка перекрестился на киот, молвил:
— Доброго здоровья, хозяюшка.
— И тебе жить во здравии, — оробевшим голосом произнесла дородная женщина с моложавым, довольно привлекательным лицом. Была она в длинном, почти до пят, распашном шушуне, застегнутом сверху донизу на оловянные пуговицы. Волосы упрятаны под белый плат, концы коего собраны в узелок под подбородком; на ногах — легкие башмаки, сплетенные из лозы.
И кого это Бог принес? Простолюдины в таких сапогах и нарядных кафтанах не ходят. То ли от воеводы кто пожаловал, то ль из Земской избы?
— Да ты не пужайся, мать. Сей добрый человек меня от правежа вызволил. Кланяйся!
Авдотья поклонилась, но глаза ее остались недоуменными. Пятуня рассказывал, что от правежа его спас какой-то молодой деревенский мужик в армяке и лаптях, а тут…
— Чего глазами хлопаешь? Был мужик, а теперь…
Пятуня и сам не ведал, как назвать своего неожиданного спасителя.
— Иванка. Слуга владычный.
— Вона как, — протянул Пятуня. — Пояснил бы, детинушка. — Но тотчас вспомнил древний русский обычай.
— Накрывай стол, мать. Напоим, накормим, а уж потом и расспросим, коль его душа пожелает.
Авдотья накрыла стол белой скатертью и загремела ухватом в печи.
— Не тормошись, хозяюшка. Сыт я. А вот кваску бы выпил.
