В соответствии с этим главные переулки Зарядья потянулись от Мокринского переулка в гору, к Варварке. Их было три: Зарядьевский, Псковский и Кривой переулки.
Кроме мелких жилых дворов, в Зарядье стояло несколько казенных учреждений и один монастырь. На месте здания на углу Мокринского переулка и Москворецкой улицы находился «Мытный двор» — городская таможня, в коей взимался таможенный сбор — «мыт» — со всякой пригоняемой в Москву «животины»: коров, овец, свиней, и даже кур и гусей. Тут же на «животинной площадке» скот и продавался. Кроме того, здесь продавалось также мясо, куры, колеса, сани, зола, лыко и прочее. От помета животных, как на Мытном дворе, так и вокруг него была «великая нечистота», а воздух был заражен смрадом.
Рядом находились Хлебный, Калачный, Масляный, Соляной, Селедный и другие ряды.
На противоположной стороне Зарядья, в Кривом переулке, стояла царская тюрьма, а посреди, между Псковским и Зарядьевскими переулками, Знаменский монастырь, возле коего находился «Осадный патриарший двор».
Два года назад Третьяк Сеитов возвращался из отцовской усадьбы. Проезжая
Третьяк возмутился и примчал к месту побоища. Выхватил плеть, закричал:
— Прочь от рыбака!
Но холопы как будто и не слышали окрика и продолжали бить мужика. Тогда плеть Третьяка загуляла по их спинам.
— Прочь, лиходеи!
Холопы отскочили от рыбаря. Один из них нагло огрызнулся:
— А ты кто таков?
— Не твоего холопьего ума дела.
Холоп вытянул из-за кушака кистенек.
— Могу и перелобанить.
Третьяк и вовсе осерчал, выхватил из малиновых ножен саблю.
— Сучий сын. Зарублю!
Холопы бросились врассыпную.
Третьяк сошел с коня и подошел к лежащему на земле рыбарю. Тот глухо стонал, все лицо его было разбито.
К Третьяку подбежал вихрастый мальчонка лет тринадцати.
— Я все видел, дяденька. Они улов хотели отнять, а Гришка не давал.
Третьяк уже ведал, что холопы некоторых московских бояр, недовольные своей полуголодной жизнью, шастали по рекам и отбирали улов у рыбаков.
Гришка был настолько поколочен, что не мог подняться на ноги.
— Где живешь? — спросил Сеитов.
Из окровавленного рта хрипло донеслось:
— Недалече… В Зарядье.
Легкокрылый ветерок, набирая силу, стал упругим и порывистым. На Москву надвигалась черная, зловещая туча. Не пройдет и получаса, как на стольный град обрушится беспощадный ливень. Полуживого рыбаря никто на руках не понесет, а немилосердный ливень (да не дай Бог еще с градом) и вовсе загубит Гришку.
— Довезу тебя. А ну-ка, паренек, помоги мне.
Гришку положили поперек седла.
— Не надо, барин… Сам бы оклемался, — продолжал хрипеть рыбарь.
— Оклемался бы на том свете. Где изба твоя?
— В Кривом переулке.
Третьяк никогда не слышал такого переулка. В Зарядье сам черт ногу сломает, и если бы ни Гришка, он никогда бы не добрался до этого переулка. Он же оказался настолько узок и тесен, что и две телеги не разойдутся. Убогие избенки стояли почти впритык.
— А вот и мои хоромы, барин.
Третьяк, крепкий и рослый, сошел с коня, взвалил Гришку на плечо и отнес в избу. Опустил на лавку с изголовьем.
Едва оказались в избе, как на Зарядье обрушился ливень.
— Успели, Гришка.
В избе, несмотря на открытые волоковые оконца, стало темно.
— Лекаря тебе бы надо.
— Чудишь, барин, — надрывно заквохтал Гришка. — Будь милостив. На печи — корчага с бражкой. Там и ковш. Достань, Христа ради.
Третьяк достал. Гришка, осушив весь ковш, как живой воды выпил. Ожил, кряхтя, поднялся с лавки.
— Лучину запалю.
Нашарил на шестке кусок бересты и сунул ее в еще не остывшие угли. Береста закрутилась, зашипела и вспыхнула. Гришка поджег сухую щепку в светце, и изба слегка озарилась тусклым светом.
Изба, как и у большинства бедняков, топилась по черному, когда дым, прокоптив стены, клубами выходил через узкие волоковые оконца. Обычно хозяева мыли стены перед великими праздниками: Рождеством Христовым и Пасхой. Но изба Гришки была настолько закоптелой, сирой, и неприбранной, что Третьяк невольно спросил:
— Жена-то у тебя есть?
— Была да сплыла. Третий год бобылем[150] живу.
— Худо.
Гришка вновь выпил полковша и, несмотря на боль во всем теле, его потянуло на разговор:
— Из чьих будешь, барин?
— Сын дворянина Сеитова.
— Вона…Не слышал. Москва велика… И ради чего ты меня пожалел, барин?
— А гляжу, гроза надвигается. До смерти бы окоченел.
— Чудной ты, барин. Мужика из черни пожалел.
— Человек все же. Как ты до такой жизни докатился?
Гришка помолчал, повздыхал, а затем, привалившись к стене, сумрачно поведал:
